Но фантазии упорно не желали рассеиваться. Они материализовались. Сначала мелочи. Ключи от сарая, висевшие на крючке у входной двери, исчезли. Нашли их через два дня – в дальнем углу подвала, в пыли, будто их кто-то швырнул туда с силой. Любимая кружка Милки, стоявшая на раковине, оказалась разбитой вдребезги на полу, хотя никто не слышал звон. Артем списал на кошку, хотя кошки у них не было, а соседские вряд ли лазили через закрытые окна.
Потом стало холоднее. Особенно в коридоре у лестницы на второй этаж и в комнате Милки. Холод не был следствием сквозняка – он висел в воздухе неподвижным, сырым пятном, пробирающим до мурашек. Витька, проходя мимо комнаты сестры, впервые не стал ерничать.
— Хуйня какая-то, как в холодильнике. Батареи-то горячие.
— Видишь! – воскликнула Милка, цепляясь за его слова. – Я же говорила!
— Говорила, говорила.
Он сам начал чувствовать. Чувство слежки. Острое, неотвязное. Особенно когда он оставался один в своей комнате наверху. Спиной он ощущал пустоту коридора за дверью, но было четкое впечатление, что в этой пустоте кто-то стоит. Множество глаз упирается в дверную щель, в замочную скважину. Он резко оборачивался – ничего. Но ощущение не исчезало, оставляя липкий след страха. Он начал запирать дверь на ключ. На ночь ставил стул под ручку.
Напряжение в семье росло, как плесень в углах. Артем злился из-за мелочей, Лизу мучила бессонница, она стала раздражительной. Милка боялась оставаться одна даже днем, ходила за матерью хвостом. Витька огрызался и все больше времени проводил «у друга», хотя друг жил через весь поселок.
Однажды вечером Лиза, вытирая посуду на кухне, замерла. Из коридора донеслось… царапанье. Не мышиное. Медленное, настойчивое, металлическое. Как будто кто-то тупым гвоздем водит по штукатурке изнутри стены. Царап… царап… царап… Ритмично. Целенаправленно. По спине Лизы пробежал ледяной пот. Она бросилась в коридор. Звук шел от стены под лестницей. Она прижала ухо к холодной штукатурке. И услышала. Сквозь толщу – слабый, но отчетливый стон. Человеческий. Полный такой безысходной муки, что у Лизы перехватило дыхание. Она отпрянула, как от удара током.
— Артем! Артем, иди сюда! Сейчас же!
Артем сбежал с лестницы, Витька выглянул из своей комнаты.
— Что случилось?!
— Там! Там! Слышишь?! Стон! И царапают! Боже, они там! Они живые там!
Артем прислушался. Тишина. Гулкая, насмешливая тишина дома.
— Ничего не слышу. Лиза, успокойся. Напряжение. Нервы. Завтра вызову электрика, проверим проводку, мало ли…
— Проводку?! Ты ослеп, Артем? Глухой?! Милка права! Витька чувствует! Я слышала! Они в стенах! Они замурованы! Живые или… или…
— Хватит пиздеть! Хватит нести эту херню! Завтра начинаем ремонт. Сорвем эти поганые обои, посмотрим, что за хрень там свистит и скребется! Конца света захотелось?!
Ремонт начался с комнаты Милки. Артем действовал с яростной, почти разрушительной энергией, срывая старые обои пластами. Штукатурка под ними была рыхлой, крошащейся. Витька помогал, мрачный и сосредоточенный. Лиза убрала Милку на кухню, пытаясь отвлечь мультиками, но сама не могла усидеть на месте, подходила к дверям, слушала звуки сдираемого старья и тяжелое дыхание мужчин. Воздух наполнился едкой пылью десятилетий, но под ней витал и другой запах – затхлый, гнилостный, сладковато-тошнотворный. Запах тления, запертого в каменной могиле.
Дошли до той самой стены, смежной с чердачным пространством. Артем ткнул шпателем в особенно крупную трещину. Штукатурка посыпалась легче, чем где-либо. За ней оказался не гипс, а… кирпич. Старый, темный. Но не цельный. Это была заплатка, аккуратно, но явно не заводская, вмурованная в основную кладку стены. Кирпичи здесь были другого оттенка, раствор выглядел свежее, хотя и покрылся пылью.
— Что за хуйня? Кто-то латался?
Артем постучал костяшками пальцев по заплатке. Звук был глухим, плотным. Но не сплошным. Где-то внизу, у самого плинтуса, он показался Артему чуть менее… наполненным.
— Дай кувалду, – хмуро сказал он Витьке.
Витька притащил тяжелую кувалду. Артем примерился. Лиза замерла в дверях, сердце колотилось где-то в горле. Милка, не выдержав, вырвалась от нее и впилась взглядом в стену. Артем замахнулся и ударил. Раз. Глухой удар, крошки раствора. Два. Трещина побежала по заплатке. Три. Кирпич в центре треснул пополам и провалился внутрь. Образовалось черное отверстие размером с кулак. Оттуда хлынул поток ледяного, мертвенного воздуха, насыщенного тем самым сладковато-гнилостным смрадом, но теперь в тысячу раз сильнее. Запах смерти. Запах давно забытого ужаса.