Выбрать главу

Витька вскрикнул, зажав нос. Лиза в ужасе крестилась. Милка просто плакала, тихо и безнадежно. Артем, бледный как мел, подошел ближе, светя фонариком с телефона в пролом.

Свет выхватил из кромешной тьмы за стеной фрагмент кости. Человеческой. Ребро? Потом еще одно. Обрывки истлевшей, почерневшей ткани. Пучок спутанных, седых волос. И… ниже, почти у самого пола этой скрытой ниши, пятно поблескивающего металла. Небольшая жестяная коробка, типа из-под чая, заваленная кирпичной крошкой.

Сердце Артема бешено колотилось. Руки дрожали. Он сунул руку в пролом, отодвинул обломки кирпича, схватил коробку. Она была холодной, как лед. Он вытащил ее. Коробка была ржавой, но целой. На крышке – выцветшие буквы: «Экстра».

Он поставил ее на пол, посреди комнаты, заваленной обрывками обоев и пылью. Все молчали, завороженные этим нелепым предметом, ставшим ключом к кошмару. Артем дрожащими пальцами открыл крышку.

Внутри лежала тетрадка в коленкоровом переплете, потертом до дыр. И карандаш. Короткий, сточенный почти до основания. Артем вынул тетрадь. Страницы были пожелтевшими, хрупкими. Он открыл ее на последней записи. Почерк был неровным, торопливым, местами рвущим бумагу, но разборчивым. Он начал читать вслух, голос глухой, лишенный интонаций, будто заклинание:

«3 октября 1987 г. Последняя. Сил нет. Кашель рвет грудь. Знаю, конец. Но они… они не кончаются. Шепчут. Все шепчутся там, за кирпичом. Скоро, слышу, новая семья переедет. Надеюсь, им понравится мои квартиранты. Веселая компания подобралась… шутники, блядь. Особенно тот долговязый бродяга с вокзала. Долго шевелился. Но теперь все тихо. Тише воды. Только шепот. Вечный шепот. Они рассказывают друг другу… как умирали. Как я смотрел. Как смеялся. Скоро… скоро они расскажут новым. Надеюсь, послушают. А то скучно одним. Прощай, дневник. Или… до свидания? Ха. Ха-ха-ха…»

Последние строчки были смазаны, будто на них упали капли… чего? Пота? Слюны? Слез? Артем замолчал. Тетрадь выпала из его окоченевших пальцев на пыльный пол. В комнате стояла гробовая тишина. Даже Милка перестала плакать. Смрад из пролома висел тяжелым одеялом. Шепот, который они все так или иначе слышали, стих. Затаился.

Но это была не тишина облегчения. Это была тишина перед бурей. Тишина хищника, видящего новую жертву.

Витька первый нарушил ее. Он медленно поднял голову и посмотрел не на пролом, а на стену напротив. На основную, старую кладку. Его лицо исказилось чистейшим, первобытным ужасом.

— Па… Па… смотри…

Артем и Лиза последовали за его взглядом. Милка вскрикнула и вжалась в мать.

По всей поверхности стены, от пола до потолка, сквозь слой старой штукатурки и остатки обоев, проступали… буквы. Слова. Фразы. Они не были написаны. Они были как будто впечатаны в саму структуру материала, выдавлены изнутри наружу. Разными почерками. Кривыми, корявыми, аккуратными, рваными. Сотни. Тысячи надписей. Как на той стене в книге крови, но здесь они были не чернилами, а самой тканью страдания.

«Душно»

«Воды»

«Сергей… где ты?»

«Он смотрит… смеется…»

«Скоро придут… новые…»

«Не оставляйте нас…»

«Присоединяйтесь…»

«ТАК ХОЛОДНО»

«ПОМОГИ»

«НЕ УХОДИ»

«СТРАШНО»

«ОТКРОЙ СТЕНУ»

«ОНИ ИДУТ»

«МЫ ЖДЕМ»

И посреди этого леса отчаяния, крупно, кроваво-красным, будто проступившей сквозь штукатурку ржавчиной (но Артем знал – это не ржавчина):

«НАДЕЕМСЯ, ВАМ ПОНРАВИТСЯ»

Шепот вернулся. Не из пролома. Он исходил ото всюду. Из стен. Из потолка. Из самого воздуха. Теперь это был не сиплый бормочущий поток, а множество голосов, сливающихся в жуткий, ликующий, леденящий душу хор. Шепот стал громче. Четче. В нем слышались слова. Много слов. Приглашение. Зов.