Надо будет – унесем, - сказала, отдохнув, она, - спасибо, Кириллыч. Теперь отдыхай, готовься к новому нелегкому дню.
Санитар, угукнув, ушел, взяв носилки. Этого даже предупреждать не приходилось. Знал в женском коллективе, слово – серебро, а молчание – золото. И для государства и для своих крикливых сорок.
Логинов потеснился в кровати, ища место Маше. Если будет не хватать свободного пространства – уйдет на пол. Не велик чин, а она ранена.
Хотя вряд ли. Что бы она его отпустила! Вон как ручонками вцепилась, не отодвинешься. А ведь ранена еще!
- Хорошо легли? - спросила Елизавета Степановна. Посмотрела – все нормально. Маша лежит недурственно, раны не беспокоятся. А что сын притеснился, так это дело мужское. Выйдет срок, оживет девушка, прижмется еще.
- Ты к Маше пока не приставай, ей и так плохо, - на всякий случай предупредила она, - я ей столько изрезала в животе. Да и не только в животе. Хоть двое суток уже, а все равно рано. Пусть пока просто радуется жизни – на большее ее все равно не хватает.
- Успеем еще, - осторожно махнул Логинов дальней от девушки – правой рукой, - не маленький. Сам с ногой маюсь. Все никак не могу успокоить. Чуть что шевельнешь, сразу так заболит – волком взвоешь.
- Да я на всякий случай, - извинилась она, - все получилось хорошо, ты незаметно прискакал на костылях, Машу мы тоже из госпиталя тихо принесли. Вот я и говорю от радости.
Ведь, как муж и жена лежите, - вдруг вырвалось у нее, а в мыслях добавила: «хоть бы уж все притерпелось и сбылось. Сколько уже. А то уйдет на фронт, а она страдай, глядя на раненых – жив он или уже убит».
Маша, которая то ли спала, то ли просто лежала без сознания, приходя в себя после мучительного и довольно-таки болезненного перехода на носилках от госпиталя к дому, внезапно подмигнула Елизавете Степановна. Все хорошо, мама. И я своего не упущу, не пустоголовая дурочка.
Нет, она не спала и не была без сознания. Несмотря на тяжелое состояние после тяжелых и просто ранений, она была счастлива, лежа на кровати с Логиновым. Конечно, эти ранения не к месту. То есть, конечно, сначала они были очень даже очень кстати, и он на руках нес ее несколько дней. А потом так трогательно ухаживал за ней по дороге на телеге и немного в госпитале. Жаль, она не могла ему ответить так же.
Но сейчас раны уже мешали. И даже не то, что очень болят. А вдруг он устанет отвечать безответно и уйдет к другой? И пусть она девушка, а он мужчина. В советском обществе все равны. Возьмет еще уйдет к Лиле Белых. То-то же она обрадуется!
Она медленно под одеялом сдвинула руку. Подождала, пока пройдет волна боли от этого движение, ласково погладила руку Сергея. Почувствовала, что он в ответ слегка сжал.
Счастливо закрыла глаза. Он ее погладил! И все остальное тоже будет. Пусть только немного подождет. Хотя бы самый тяжелый и самый болезненный период.
Подождав, Логинов осторожно погладил ее волосы. Не бойся, моя маленькая, я с тобой и буду еще долго. Если хочешь, могу быть навсегда. Лишь бы в госпитале все было хорошо.
Глава 20
А в госпитале выздоравливала Надя Разживина. Ее любовный поединок с немцем Федей, случайно начавшись, стремительно развивался. Она уже не понимала, как она жила без него, без Фридриха, без ее Феди! И никого она не предала. Или почти не предала. Глупость какая. Она просто полюбила своего мужчину. И все! Имеет она, как и любая женщина, любить своего избранника? И пусть они воюют, а она будет любить! Немцы тоже люди!
Когда она попала в госпиталь, то поначалу всего боялась. Ведь Мащка Камаева и Сергей Логинов видели, как она с немцами-диверсантами шла по лесу. И ничего, что немцы не дошли. Точнее, им не дали дойти. Стоит кому-то из этой парочки только намекнуть, она из госпиталя придет не домой, а прямым путем в тюрьму НКВД. Она знает, есть такая, для особо важных врагов. Оттуда только одна дорога – на кладбище.
Но вначале ей сказали, что умерла от ран Маша Камаева. Жалко, конечно, зато она уже ничего не скажет. Унесла в могилу свою неудобную для Нади тайну. Затем скоропостижно уехал на фронт, как умер, капитан Логинов, так ничего и не сказав. По крайней мере, никто из НКВД около нее ходить не стал, глупые вопросы не задавал.
И все, она сразу ожила. А тут еще женщина-инженер, которую положили с мирным аппендицитом в ее палату, сообщила, что неподалеку сооружают пороховой завод. Вот бы ей сообщить Феде. И плевать, что он будет делать с этой военной стройкой. Лишь бы он жил с нею. Слушать его немецкий говор, прижиматься к его могучей груди.