Но поначалу надо ее напугать. Логинов двинул ногой следователя: «Пора разговаривать».
Тот понял правильно. Дописал шапку, указал вопрос:
- Как фамилия, имя, отчество?
Это был еще не самый сложный вопрос. Она, не раздумывая, сказала:
- Разжуваева Надежда Феоклитьевна.
Следующий вопрос был с подковыркой:
- А настоящие?
- Так это настоящие, - Надя с мольбой посмотрела на Логинова и заплакала.
Тот кивнул. Пока можно отступить. Временно:
- Настоящее, Надежда, подлинные. Не обманула!
Следователь, как злой крючкотвор, которого уже раз обманули и который теперь ничему не верит, нехотя кивнул:
- Ладно, поверим. Пока. К кому шла с обедом на стройку?
И оба замерли. Скажет – не скажет?
Не сказала. Вернее, не сказала правду:
- К мужу своему Геннахе. К кому еще могу идти?
Логинов счел еще раз вмешаться:
- Не ври, Надежда. Подожди, - остановил он женщину, попытавшую что-то еще сказать – то ли соврать, то ли полегче – слукавить, но правду не говорить, - ты пойми, что пошла по скользкой тропинке предательства. И конец ее, как и у остальных предателей одинаков – расстрел, а то и веревка. Но государство наше доброе. Особенно к женщинам и к детям. Если будешь говорить правду – накажет, но мягче. Крови за тобой нет, предательства тоже.
Он помолчал, посмотрел на насупившуюся женщину, добавил:
- Подумай о своей судьбе, о будущем ребенке, о Фридрихе, который может еще попасть в плен.
Надежда отрицательно покачала головой:
- Фридрих сказал, что его, как диверсанта, обязательно расстреляют. Мол, закон такой существует. И что другого пути ему уже не существует.
Ну, про это он и сам знал:
- Фридрих твой сам не знает и тебя с панталыку сбивает, юрист бестолковый, - она посмотрела на него с некоторой надеждой, - в фашистской Германии там да, есть такой закон, по которому всех разведчиков и диверсантов в плен не берут. На месте расстреливают. Фюрербефель называется.
А в СССР такого закона нет. Если он сдастся НКВД и тяжкой вины на нем нет – отправят в лагерь военнопленных, а после войны домой. Если провинился в чем, будут судить. Помогай своему возлюбленному, потому как суд это обязательно учтет и, если что – приговор смягчит.
- Да? - Надежда заплакала, стала причитать: - я не хотела никого предавать, я только хотела быть рядом с моим Федей. Баба я, а он мужик, при чем тут предательство, да еще злостное!
- Так к кому ты шла? - мягко повторил вопрос Логинов.
Она еще немного помедлила, посчитала в уме, что им будет, и решилась:
- Андрюха это по прозвищу Один Палец.
- странное имя, - покачал головой следователь.
- Не странное, гражданин следователь, страшное, - не смело улыбнулась Надежда, - бандиты эти ушлые, которые еще живые при немцах, рассказывали, - в арестантском лагере тросом ему на левой руке отрезало четыре пальца. Только один остался. И он так наблатыкался ими чувства показывать, что его только Одним Пальцем и называли.
Витька Соболев по прозвищу Чумичка с ним нечаянно встретился. Оказывается, после освобождения он жил здесь. Сам-то он из Белоруссии, но туда сейчас нельзя. ,Чумичка и попросил им помочь, якобы он с друганом хотят уйти от облавы. Один Палец и согласился за пять тысяч.
- Тьфу! Хороша помощь за такие деньги, - в сердцах сплюнул следователь Виктор.
- Ага, - согласился Логинов, ничуть не удивившись. Это же бандиты, при чем тут человеческие чувства! Подумал, спросил следователя: - а что Надежде будет, товарищ лейтенант?
Вопрос был также с подвохом. Разжуваева должна твердо понять – она обязана оставаться только в правовом поле государства. Там накажут, конечно, но не бросят.
Следователь в раздумье почесал нос:
- Так-то трибунал должен поставить на расстрельные статьи. Война же. Но, - он посмотрел на вновь заплакавшую Надежду, - если кто-то важный из НКВД попросит. Да еще ты поможешь в ходе расследования, скорее всего, окончится лагерем.
- Поняла? - неожиданно жестко сказал Логинов, - ты перед государством виновата. И очень сильно. Но оно доброе и не хочет тебя убивать. Накажет, но не сильно. Но за это ты тоже должна помочь государству – конкретно, помочь обмануть этого Андрюху и помешать немецким диверсантам взорвать стройку.