За посадскими воротами стало повеселее: рассвело, ласково пригрело Око. Перелесский тракт считался дорогой тихой и безопасной. Вёл он в горы сквозь старый лес, и вдоль него мало было человеческого жилья. Заканчивалась же проезжая тропа там, где деревья на горных склонах уступали место травам, а за землю начинали цепляться холодные белые облака. В этом месте, на склоне Туровой горы, стоял уединённо храм Небесных вод, маленькая обитель, уже много стокружий служившая пристанищем, часто последним, для овдовевших, провинившихся, навлекших на себя позор или просто ставших неугодными женщин из семьи приоградских князей, потомков Сарга из рода Горного Тура. Но пока до тех унылых мест было ещё далеко: вокруг зеленела листва, пели птички, пробегали по веткам чёрные белки, а раз тропу даже быстрыми скачками пересёк лесной олень.
Незадолго перед полуднем, наскучив сидеть в возке, Услада попросила своего провожатого сделать привал. Выбрав ровное место чуть в стороне от тропы, рядом с ручьём и с небольшим старым кострищем, десятник распорядился стать лагерем. Пока возница хлопотал, устраивая на отдых лошадей, а стражи рубили валежник для костра, княжна под приглядом няньки собирала у опушки леса землянику. Вдруг на ветке одного из кустов Стина увидела тонкую красную ленту: та висела, словно подношение хранителям леса на добрый путь. Улыбнувшись едва заметно, Стина сказала шёпотом:
— Ну-ка, ясочка, пойдём-ка со мной. Нас ждут.
— Кто? Зачем? — удивилась Услада.
— Идём, идём. Там узнаешь. Только тихенько иди, не спеши, будто бы за ягодой, или ещё что…
— Эй! Куда? — тут же окликнул их издалека десятник.
— До ветру, — рявкнула на него Стина и уверенно потащила Усладу за кусты.
Продвигаясь через лес с завидным проворством, которое прежде трудно было в ней предположить, Стина на ходу одну за другой снимала с ветвей вешки из лент. Последняя указала ей на трещину в горе. Заходить внутрь нянька не стала, да и едва ли она смогла бы протиснуться в столь узкую щель. Недовольно поджав губы, она заглянула внутрь, потом позвала:
— Есть кто?
Ответа не последовало, зато сзади вдруг раздалась звонкая, переливистая трель зяблика. Услада обернулась — и увидела Венселя. Он стоял возле молодой сосны с манком в руках и улыбался. Ахнув, Услада бегом бросилась к нему. Тёмный покров слетел с её головы. Не добежав лишь пары шагов, она вдруг сообразила, что творит, залилась румянцем и в нерешительности замерла на месте. Венсель подошёл сам, обнял её и тоже сразу вспыхнул, как маков цвет.
Сколько-то мгновений Стина с усмешкой наблюдала, как эти двое стоят, зажмурившись и прижавшись друг к другу так тесно, словно вознамерились слиться в одно тело, а потом громко прищёлкнула языком. Венсель вздрогнул и открыл глаза. Услада, покраснев ещё гуще, соскользнула руками с его шеи.
— Венсель! Ты что здесь делаешь? — спросила Услада, вновь обретая дар речи.
— Похищаю тебя самым злодейским образом. Пойдёшь со мной?
— Так меня же хватятся…
— Непременно. А мы с тобой запрёмся на Задворках и сделаем вид, что ни о чём не слыхали.
— А княжьи люди придут, искать станут?
— Скажем, что нас нет дома. Или наколдую такую личину, что никто в ней тебя не узнает ни за какие пряники. Ну как, согласна?
Услада кивнула и снова с наивной улыбкой прижалась к нему всем телом. Однако на сей раз Стина не позволила молодым людям прилипнуть друг к другу и забыть обо всём на свете.
— Эх, молодо-зелено, — буркнула она недовольно. — Бегите отседова, потом станете обжиматься.
Сразу до смешного посерьёзнев, Венсель сделал рукой движение, словно набросил на себя и девушку покрывало, и оба исчезли, сделались невидимы.
— Ну ты подумай, — возмутилась Стина. — А стражам я что скажу? Хоть бы крикнула разок для порядку!
— А что надо кричать? — робко спросил идущий из ниоткуда голосок Услады.
— Что обычно кричат, когда на помощь зовут.
— Помогите, люди добрые… — пискнула Услада так вяло и неубедительно, что сама тут же рассмеялась. А Стина заметила:
— Не умеешь. Надо вот как, — и она сперва испустила громкий, пронзительный визг, а потом завопила на всю округу: — Украли! Ах, украли! Сюда, кто-нибудь! На помощь! Сюда-а-а!
Примечания:
* Охабень - верхняя распашная одежда, широкая и длинная, с прорехами под рукавами и четырёхугольным откидным или стоячим воротником. Рукава были длинные и узкие, их часто завязывали сзади, при этом они не имели никакого практического значения, так как руки продевали в разрезы под ними («прорехи»). Охабень шили из дорогой ткани с драгоценными пуговицами ювелирной работы и подбивали мехом, он являлся одеждой знатного сословия.
** Намитка - убрус, верхний головной убор замужней женщины, представлял собой платок или прямоугольное полотнище длиной 2 м и шириной 40-50см и носился поверх повойника или волосника.
Сила услышит
В утро отъезда Услады в монастырь не все жители Ольховецкой крепости вышли её провожать. В казармах продолжалась обыденная жизнь: сотник Брезень, сменив ночную стражу, развёл по постам дневную, а потом отправился на казарменное крыльцо, ждать, когда кравотынцы поприветствуют Око Маэля и освободят учебное поле.
Как обычно, на крыльце ошивался Благослав. Нельзя сказать, чтобы Брезень был ему рад, но за дни пребывания в крепости кравотынцев успел смириться с тем, что княжич неизменно приходит поглазеть, как иноземцы упражняются с оружием. Если б он при этом ещё и молчал… Однако подобное чудо было невозможно даже в самых смелых мечтах.
Вот и теперь вместо приветствия княжич, сверкнув белозубой улыбкой, заявил:
— А, Брезень! Опаздываешь, поле уже занято. Чем ждать, построил бы своих орлов задним рядом, и пускай тоже Око славят. Или они у тебя до сих пор путают сено с соломой*?
— Беспокоить людей амира и мешать их учениям не велено. Приказ князя, — терпеливо объяснил сотник.
— Ну и зря. Их, вон, вчера вообще только половина с утра на поле выползла. Не такие уж и строгие окопоклонники, как оказалось. Никто не погоняет — сразу пошло разгильдяйство.
— Нынче все на местах.
— Ещё бы. За девчонкой формы повторять всяко интереснее, чем одним или глазея на тощую задницу амира. Кстати, где он сам?
— В своих покоях. Гардемир говорит, здоровье господина Адалета сильно пошатнулось: от недавних потрясений его хватил удар.
— Ну так, — кивнул Благослав, — оно и не удивительно. В его возрасте уже о вечном думать надо, а не мечом на припёке размахивать…
Брезень сам был не намного моложе Адалета, и потому ему стоило некоторых усилий удержать при себе колкий ответ. А Благослав, как обычно, не заметив неприязни во взгляде собеседника, продолжил:
— Зря амир дёргается по пустякам. Подумаешь, был парень, стала девка. На мой вкус, так неплохо. Парнем Идрис был какой-то толстый и нескладный, а девка из него получилась даже ничего, осанистая, и есть за что подержаться…
Брезень снова многозначительно промолчал. Благослав намёка не понял.
— Я бы с такой замутил, задница у неё, что надо. Да, знаешь, я ведь с самого начала догадывался, что где-то нас с этим Идрисом дурят. В чём именно загвоздка, конечно, не знал, но… э… как бы сказать… Меня обычно парни не интересуют. А этот вот прямо все дни из головы не шёл. Вроде, зануда хмурый, и внешне ничего особенного, но как возьмёт меч, сразу появляется что-то такое-эдакое в движениях… Ну ты понимаешь, о чём я.
— Вполне. О зависти, — не удержался Брезень.
— Да ну тебя! Посмотри сам: вот она сей миг что вытворяет… Эти парни там, на поле, верно, все железные. Или напрочь слепые. Как думаешь, Брезень, мог у неё и характер поменяться на девичью сторону, не только тело? Так, чтоб хоть немного поубавилось упёртости?
Брезень вздохнул и сказал как можно спокойнее:
— Советую вам говорить тише и не разглядывать госпожу амирани столь откровенно. В Кравотынском амирате за такое принято отрубать уши. Иногда вместе с головой.