– Степанушка, не время гневаться – беда чёрная в горнице поселилась. Ты всё правильно делал. Главное, не испугался – для чудища одноглазого это страшнее, чем отрава. Нам бы его в баню заманить. Домовой, – она кивнула на рыжебородого, – сам поможет, и банника уговорит. Очень уж тот не любит, когда беспокоят после полуночи. Благо, что ты ему хлебца с солью исправно носил. Авось и подсобит с Лихом…
Степан только тут смог слово вымолвить:
– Ты живая?
– Когда Марья дыханье смерти почувствовала, стала она заговаривать меня, чтобы тебя оберегала, по дому помогала, тоску чёрную прогоняла. Любовь ведь посильнее беды, смерть и то победить может. Вот и с Лихом сладим. Только не позволяй себя запугать.
Очень хотелось поверить козе, но странно вручить жизнь скрученной из лыка и тряпиц кукле:
– Даже не знаю…
Коза только замахала украшенными лентами ручками:
– Не время спорить. Помни, глаз – его главное оружие! Сила в нём.
Из горницы послышалось сонное бормотание:
– Голова гудит. Во рту суховей поселился. Хороша отрава-настоечка…
Степан замер, раздумывая, бежать али поверить козе и молчаливому домовому.
Голос Лиха слегка окреп:
– А приговоренный к расследованию сбёг… Теперь ищи по морозу…
Верховой решил-таки довериться нежданным помощникам и направился к одноглазому:
– Я ж за водицей студеной пошёл – нет ничего лучше после настоечки перцовой.
Лихо удивленно глянуло на хозяина, но кружку колодезной приняло. Всё до капли проглотило:
– Добрый ты человек, Степан! Но… глупый.
Верховой только крякнул от такого обвинения:
– Почему же?
– Только глупые в каждом добро видят. Думаешь, я сжалюсь? Признаю безвинным и отпущу, раз пригрел и накормил урода одноглазого?
Степан нехотя кивнул – ведь крупица надежды на это, вправду, жила в сердце:
– Почему бы не разойтись друзьями?
Лихо даже икнуло от неожиданного предложения:
– Сердешный ты, но наивный больно, – казалось, одноглазый даже рассердился на собеседника. – Меня посылают к тем, кто уже не жилец. Нет никакого суда для оклеветанных! Думаешь, твоя свояченица – Ядвига Хрыз – зазря год пороги канцелярии Кощеевой оббивала, златом сорила, очами чёрными сглазы всем посылала?! Не надо было тебе связываться с родом Великой Яги. Попроще жены не сыскал?! Не пара простому мужику ведунья!
– Любовь… – почти прошептал Степан.
– Вот и помрёшь на рассвете из-за неё. Больше не сможет супружница спасти – выходит отведённое время. Как годик со дня смерти пройдёт, так душа и уйдёт. А Ядвига, хоть и сила её колдовская утекает без сестрицы, своего добьётся – месть сладка.
Степан всхлипнул тихо и спросил:
– А последнее желание можно?
Лихо присвистнуло от наглости верхового, но согласилось:
– Если чего-то простенького да быстренького придумаешь.
– Хочу чистым помереть!
– От грехов?
– Да нет, в баню хочу напоследок.
Лихо икнуло и благосклонно позволило:
– А чего ж косточек не погреть?! Чистым и мне приятнее тебя есть будет! – неприятно заржало и принялось кафтан скидывать: – Показывай баньку-то.
Степан заспешил во двор. Лихо же неторопливо переваливалось – живот раздался и тянул вниз. Проходя мимо пса, одноглазый пнул его босой ногой и протянул:
– Надо у доброго хозяина ещё и сапогами разжиться – пока не помер.
Степан почти вбежал в предбанник. Сначала он заметил лишь домового, знаками показывающего на большой ржавый нож у своих ног. А когда оглянулся на вход – Лихо как раз протаскивало пузо в узкий дверной проём, увидел косматого и совершенно голого банника, сидящего верхом на поставленной «на козла» лавке. В руках тот держал большой жбан, из которого поднимался густой пар.
Все дальнейшее произошло так быстро, что Степан не успевал за событиями. Домовой рыжей стрелой метнулся в ноги одноглазого. Банник щедро окатил лиходея кипятком – кожа с того стала местами слезать – и в прыжке опрокинул лавку ему на голову.
Только крик козы: «Коли проклятого в глаз!» заставил верхового схватить предложенное оружие и кинуться к поверженному Лиху. Тот, ничего не понимая, стонал, пыхтел и пытался выбраться из-под тяжёлой дубовой ловушки. Но приближающееся к глазу лезвие заставило чудище замереть в испуге и заблеять:
– Стёпочка, м-мы же друзья!
– Ты меня сожрать хотел!
– По должности, а не для удовольствия же…
– Больно ты врать силен!
– Сжалься, – умоляло одноглазое чудовище, – я и дышать не дышу, и жить не живу. Единственная радость – друг появился. Для тебя могу и диво сотворить – глянь в лохань.
Повинуясь Лиху, огромная дубовая бочка перевернулась на бок. Степан удивился, что вода не разлилась, а подёрнулась дымкой. Отражение бледного лица Марьюшки появилось на поверхности. Так захотелось протянуть к нему руки, что верховой на мгновение ослабил давление на лавку. Одноглазый тут же попытался вырваться…