Нету дитяти.
Тут ветер поднялся. Воду в озере замутил – потемнела, почернела вода, рябью пошла.
Уж звала Марьяна, голосила, в воде искала – где там! А домой прибежала – вот дочка её, цела-невредима. Мокрая, испуганная, но улыбается.
– Как же… – только и охнула мать, на лавку без сил опустилась, платок в руках комкает.
– А он меня спас да домой принёс. Красивый такой. Краше его на свете нету. Когда вырасту, замуж меня за него отдашь?
– Да кто ж он? – выдохнула Марьяна, благодаря в душе спасителя нежданного.
– Не знаю. Только за него одного пойду. Волосы у него чёрные, а глаза зеленью да серебром светятся…
Слухи об озере нехорошие пошли. Говорили, русалки там завелись да изводят всех, кто им попадется. Из соседних сёл много народу утопло, но странно – Марьянину-то деревню беда стороной обходила. Перепугалась баба, да смолчала. Работы много, пустым ли голову занимать? Только не выходило забыть о спасителе Любомирином. Чудить дочка начала.
Бывало, ночью тёмной выйдет во двор, к плетню прислонится, так и стоит, на месяц любуется.
Мать за ней эту странность и приметила. Проснулась ночью, словно толкнул кто – глядь – нету Любомиры! Рванула из избы, а дочка на крылечке сидит, на небо смотрит, разговаривает. И ветер свистит. А как подошла к ней Марьяна, так ветер и стих.
– С кем ты говоришь, доченька?
– Со своим суженым, – отвечает девочка, а щёки как маки на лугу рдеют.
– Откуда ж он выискался-то? – спрашивает Марьяна, а саму холод волной пробирает – словно в стужу лютую на мороз выскочила. Нету ж рядом никого.
– Он с месяца ко мне спускается, – говорит Любомира. – Волосы у него чёрные, как ноченька. А глаза не то серебром, не то зеленью отливают.
Страшно напугалась мать. К знахарке местной долго дитя водила, и как муж не прознал? Строгий Трофим у неё был, дюже строгий. А Любомира там и прижилась, у травницы-то. Помогать ворожее вместе с матерью стала.
Бедная Марьяна всё для знахарки делала, что та ни попросит – лишь бы Любомирку родненькую спасти, злые силы от неё отвести. Сживут же люди со свету, коли прознают. Сживут… Не любят в деревне ничего такого, ой, не любят… Была одна девка – скотину заговаривала, когда хворь какая нападала. И ту не пощадили, а вроде ж доброе дело делала. Одну знахарку только в деревне и терпели. Боялись.
Что про Любомиру говорить… Любила мать дочь свою больше всего на свете. У других-то баб по семь-девять детишек по двору бегали, у нее же одна доченька только. Так судьбина злая распорядилась. Второго ребеночка ждали, да заболела Марьяна сильно. На том всё и закончилось. Долго её знахарка выхаживала. Выходила. Только не женщина она теперь. Хорошо, хоть Трофим не бросил. Так и жили, с одним дитятком.
Любомира росла-росла, расцвела – не было краше в деревне девицы! На ярмарку её одну мать не отпускала – лучше всех плясала дочка, ни у кого не было косы длиннее да светлее, глаз таких ни у кого нет – тёмных, глубоких, как небо в ночку беззвёздную. Ещё в детстве ведьмаркой звал её парнишка один. Сам насмехался, за волосы таскал, а другим в обиду не давал – выше был на голову ребят деревенских, да и покрепче. Любил, оказывается, её Василь, с тех самых пор. Только сам не люб был дочке Марьяниной. Матушку да батюшку почитала, а больше – никого. Но пойти за хлопца согласилась. Хороший парень, работящий. Отчего ж не пойти? Да и защитит всегда.
По осени, как урожай соберут, свадьбу сыграть решили.
Мать нарадоваться не могла, что давным-давно позабыла Любомирушка про спасителя своего озёрного. Как в невестин возраст входить стала, так реже вспоминала. А теперь и вовсе – словно не было его никогда.
Тем временем слава дурная о Чёрном озере всё ширилась, русалок теперь многие видали. Из других деревень вести горькие доносились. Добры молодцы придут коня напоить, мужики пойдут напиться, красны девицы ли – всё одно русалкам тем. Много народу в озере утопло. Страшно было туда ходить, никто не отваживался без особой нужды.
Одна Любомира не боялась, с самого детства забредала, смотрела, как русалки плещутся, да невредима возвращалась. Не обижали её утопленницы. Хохотали, ворожили – не трогали. Резвятся, шутят, а к ней не подбираются. Вдали шурудят да поглядывают. Словно запретил кто.
Сколько ни уговаривала её мать не ходить по лесу к Чёрному озеру одной – не слушала. Упрямая была. Таких трав, как Любомира, никто больше не приносил – а ведь они многим помогали. Трофим хмурился и ничего не говорил. Любил жену и дочку, как умел. Журил частенько жёнушку, а дочку словно побаивался.