— Как это странно! — пробормотал Омфри: удивительно! Я никак не мог ожидать ничего подобного! Я удивляюсь, что Пайейе спас вас. Что могло его к этому побудить? Ведь, убив вас, он заслужил бы себе славу среди горцев! Ничего не понимаю!
— Что же тут непонятного? Мальчик спас меня из благодарности! — возразил Доунинг: он помнил, что я хорошо к нему относился, и воспользовался случаем отблагодарить меня. Не будьте скептиком, Дик, — а дайте-ка мне еще чаю.
Чаю ему Дик дал, но объяснения Доунинга отнюдь не рассеяли его сомнений.
— Пайейе! — позвал Омфри мальчика, стоявшего поодаль и флегматично жевавшего свой бетель. Пайейе подошел к нам и Форнир, по приказу Омфри, спросил его, почему он не убил белого тобаду, когда увидел его беспомощным и одиноким в чаще кустов.
Пайейе что то ответил ему на наречии горцев.
— Господин, — сказал нам Форнир, — мальчишка еще молод и глуп. Он говорит, что белый тобада знает слишком сильное Пури-Пури. Он большой чародей — мистер Даунинг, — у него черный ящик, которого Пайейе боится. Потому он запретил своим друзьям убивать его.
Друзья Пайейе проводили нас в соседнюю деревню, где мы в течение ночи узнали историю о загадочных волнениях в Капатеа.
Оказалось, что мы были теперь почти у цели своего путешествия, — так как от Капатеа нас отделяла лишь узкая, глубокая долина. А за нею нас ждали неведомые приключения, дикие племена и знаменитый, легендарный Япидзе.
Глава XIV
Почему капатейцы «взбесились»
Начало смуте в Капатеа положила свинья. Это было крупное животное, с длинною мордой и острыми белыми клыками. Она убежала из поселка Тавиви и погибла, упав в пропасть, разделяющую область Капатеа и Киведзи. Когда владелец свиньи нашел ее труп, он пришел в неистовое бешенство, и обратился к колдуну, чтобы узнать, кто был убийцею свиньи. Не было никаких данных, которые говорили бы за то, что животное было убито намеренно. Наоборот, — все говорило за то, что она просто свалилась с обрыва и расшиблась. Но горец все свои несчастья приписывает чарам, и спасения от чар ищет в применении против врага еще более сильного «Пури-Пури». Постояв некоторое время над трупом свиньи, колдун выдернул несколько длинных щетин из ее спины и смешал с какими то пахучими листьями и комочками глины; эту смесь он положил в полую бамбуковую трубочку, запечатал ее с обоих концов глиною, и стал нагревать на легком огне, бормоча заклинания. Процедура длилась почти целый день. К вечеру он позвал владельца свиньи и объявил ему, что свинья пала жертвою чар Киведзийского колдуна. Владелец свиньи разгласил о злодеянии киведзийца, и все его односельчане воспылали гневом против злодея и его соплеменников. Разгорелись страсти, и открылись враждебные действия между Капатеа и Киведзи — кровавое мщение за убитую свинью. Вождь Капатеа отказался, однако, предводительствовать своим племенем: ему были памятны дни юности, когда за подобные операции туземцам приходилось жестоко платиться: в одной из таких схваток он потерял сына, и теперь у него не было охоты рисковать ни жизнью, ни свободой. Тогда жители Капатеа нашли себе другого вождя, в лице Япидзе, из поселка Тавиви. Он не лишил, правда, старого предводителя его титула и звания, но фактически все влияние перешло теперь к нему. Он быстро собрал все военные силы капатейцев и перешел пограничную речку в Киведзи. Там он, отбросив привычные папуасские методы войны, открыто атаковал врагов. Он сумел убедить своих воинов преодолеть врожденный страх пред темнотою и стал устраивать ночные переходы и, застигнув врагов врасплох, одерживал над ними победу за победой. Вскоре большинство поселков области Киведзи было залито кровью. Хижины были сожжены, поля вытоптаны, изгороди поломаны, женщины и свиньи угнаны в поселки области Капатеа. Торжествующие крики и песни неслись с утеса на утес, кровавые оргии с поеданием вражьих тел, пляскою и свистом совершались чуть не каждую ночь. Горные племена трепетали перед именем быстро прославившегося Япидзе, и слава о его подвигах широко разнеслась за пределы его области, дойдя до Мекео, а оттуда и до ушей комиссара Конлея в Кэйбруки.
На следующий день мы дошли до реки, над которою на горе раскинулся поселок Пополиата; по другую сторону долины, на горном склоне, была расположена область Капатеа. Большое количество горцев, среди которых не было видно ни женщин, ни детей, сидели на камнях и о чем то совещались. Все они были вооружены, но к бою, очевидно, не готовились. Нам пришло в голову, что такое мирное поведение их могло быть военною хитростью и имело целью заманить нас поближе и напасть на нас. Один из капатейцев стал что то громко кричать нам с горы. Переводчик объяснил нам, что он приглашает нас безбоязненно идти к ним. Нам не оставалось ничего, как принять их приглашение; в противном случае мы прослыли бы трусами и уронили бы престиж белых. Омфри, без лишних объяснений, двинулся вперед во главе нашего отряда. Мы перешли долину и стали карабкаться на гору. Песок и камни катились у нас из под ног, подошвы скользили и почти ломались о камни уступов, за которые приходилось цепляться. Наши ружья и револьверы не оказали бы нам никакой помощи в том случае, если бы воины Япидзе вздумали начать нападение. Что им стоило столкнуть с обрыва несколько крупных камней и сбросить нас в пропасть? Но они этого не сделали, а, наоборот, ободряющими криками поощряли нас. На одном из выступов скалы мы остановились, чтобы перевести дух и подождать носильщиков, взбиравшихся с величайшим трудом следом за нами. Из среды горцев выступили двое и направились к нам. Один из них был гигант, великолепного телосложения, с мощными, откинутыми назад плечами, какие редко встречаются среди горцев. Он был совершенно голый; только на бедрах имелась узкая повязка. Голова его была украшена массою перьев какаду — головной убор человека, который много убивал. Длина копья, которое он держал в руке, и размеры палицы свидетельствовали о громадной силе их обладателя. Спутник его, наоборот, был очень мал ростом и имел жалкий вид; тело было худощаво и слабо, ноги покрыты болячками, очевидно очень мешавшими ему двигаться. На голове у него не было ни одного пера, а выражение лица, особенно глаз, было жалкое и слезливое.