Неуверенными шагами туземец пошел к воротам, держа наготове свое, украшенное картошкою, копье. В нескольких шагах от выхода он опустил его и помчался бегом. Мы дружно расхохотались ему вдогонку. Сидевшие в хижине видели все происходившее, и один из них тотчас же вылез наружу. Сенана указал ему на ворота, но дикарь остановился и протянул копье.
— Даю слово, этот попрошайка хочет получить картошку, прежде чем удрать! — вскричал Омфри.
Когда Сенана нацепил картошку на протянутое копье дикаря, тот весь расплылся в довольную гримасу и, вместо того, чтобы уходить, преспокойно уселся на корточки и принялся за еду. Тут уж ни один из сидящих в хижине не смог устоять. Один за другим они вылезали наружу, подходили за подачкою и рассаживались в кружок, чтобы закусить. Постепенно они начали осваиваться и подходить к нам ближе. Видя, как один из них с особенным любопытством смотрит на меня, я догадался, что его интересует моя белая кожа, и протянул ему обнаженную до локтя руку. Он осторожно стал ее гладить. Другие тоже захотели ощупать ее, и это, повидимому, доставляло им огромное удовольствие.
Когда мы поднялись с наших сидений, состоявших из опрокинутых ящиков или боченков, дикари бросились их ощупывать: таким путем они хотели приобрести ту „силу“, которая, по представлению папуаса, переходит от человека во все принадлежащие ему предметы.
Заметив, что мы делаем приготовления ко сну, они удалились в свои хижины. Нам было бы, конечно, гораздо приятнее, если бы они присоединились к своим односельчанам, находившимся в лесу, но гнать их туда было не удобно, и нам пришлось ограничиться сторожевою охраною. Когда все заснули, я, обойдя лагерь тоже улегся на свое ложе, но сон бежал от моих глаз. Мне вспомнился наш черномазый мальчуган, повар Эпи, и мне стало жаль его: в Папуасии жизнь туземца ценится очень мало, и никто, кроме ближайших родственников, не интересуется гибелью человека. Грустно было думать и о маленьком, обожженном кислотою носильщике, с таким стоицизмом перенесшем свои мученья. При обходе я видел его сидящим у огня, — ложиться он до сих пор еще не мог. Он поблагодарил меня каким то подобием улыбки за протянутую ему пару папирос, но в глазах его было все то же выражение невыразимого страдания.
Стараясь заснуть, я стал считать шаги часового, который прохаживался мимо моей палатки. Внезапно мерный топот этих шагов прервался: повидимому он остановился, к чему то прислушиваясь. Я приподнялся на локте и тоже стал слушать. С ближайшего нагорья доносились какие то звуки, — не то вой, не то стон, не то рыдания.
Я поднялся и одевшись вышел из палатки.
— Тобада? — окликнул часовой.
— Да, это я. Что это за бой-бой (шум)?
— Не знаю, — ответил он мне по мотуански.
Внутри палатки зашевелились полисмэны, разбуженные нашими голосами. Между тем, вой быстро приближался к деревне. Омфри, всегда спавший очень чутко, тоже проснулся и громко спросил в чем дело. Не дождавшись ответа, он присоединился к нам, и, прислушавшись хорошенько, громко рассмеялся.
— Динго, обратился он полисмэну, — пойди, открой калитку и впусти этого плаксу. И как это ему удалось нас найти! Вы не понимаете? Ведь это же воет наш Эпи!
Он оказался прав. Как только Динго открыл ворота, в них тотчас же показалась измученная фигурка нашего поваренка, ободранного и обрызганного грязью. Не обращая на нас внимания и не отвечая на вопросы, он бросился к огню и улегся около него, не переставая выть. Несмотря на все наши приказания замолчать, он продолжал шуметь и всполошил весь лагерь. Наконец, тепло и сон взяли верх, и наш беглец захрапел. Полисмэны втащили его под навес, набросили на него одеяло, и весь лагерь снова погрузился в глубокий сон.
Как ухитрился Эпи разыскать нас, мы так и не узнали. Но мы были довольны и тем, что он был жив и невредим, и просто предали инцидент забвению.
Глава XX
В западне
— Господин, брать нам это с собой?
Старик Форнир показывал все тот же огромный череп, снятый с погребальной платформы. Он поместил его на ночь под навес и, перебирая в своем уме все наши невзгоды и опасности в области Пооль, несомненно, приписывал их присутствию черепа. Однако, оставить его, не спросив нас, он не решался.