— Ты все это время был здесь, в горах?
Виктория почувствовала, как в ее душе нарастают злость и разочарование. Как он мог выдержать столько времени, не видя ее? Она вспоминала бессонные ночи, которые провела в одиночестве после того, как он внезапно уехал. Она вспоминала, как мечтала о встрече с ним.
Лицо Педро стало серьезным.
— Я был на юге, — произнес он, — в пампасах.
«В пампасах, — повторила про себя Виктория. — Значит, на юге». Ее взгляд снова остановился на тонком шраме на его щеке. Думал ли о ней Педро во время разлуки? Но открыто она не могла спросить об этом — мешала гордость. Виктория решительно выпрямила спину и подняла голову, словно собиралась удвоить ставки.
— Но там ведь живет не твой народ. Племя твоей матери обитает здесь, в горах, в Жужуй, Боливии, Перу и еще бог знает где. На юге живут… живут…
Виктория пыталась подыскать слова. Господи, ей было все равно, что за дикари живут на юге.
— Тегуельче, мапуче, индейцы пампасов, как их называют белые, — спокойно подсказал ей Педро. — И эти воины способны сражаться. У них достойные вожди, поэтому я был там.
«Сражаться?» — Виктория раскрыла рот от удивления и тут же закрыла его. Ее взгляд снова упал на шрам Педро. «Он был ранен, — подумала она, — он… Он воевал? Может, даже убивал? Сражался против белых, против моих соотечественников? Похищал ли он женщин? Эти дикари похищают женщин и увозят их с собой». Виктория облизнула губы. Ее горло мгновенно пересохло.
«Он был там, чтобы воевать? Господи, что он этим хочет сказать? О чем он говорит? Он так запутанно рассказывает. Может, Педро хотел примкнуть к каким-то бандам, о которых дурно отзывался дон Рикардо и членов которых безжалостно вешал, если таковые попадались в его руки?»
Виктория похолодела.
— И что? Ты воевал? Тебя… Ты был ранен?
Теперь она испуганно смотрела на шрам. Педро погладил его указательным пальцем правой руки.
— Тебя это очень волнует?
Впервые он заговорил с ней дружелюбным тоном, не насмехаясь и не защищаясь.
— Я… я… — запинаясь, пролепетала она.
«Да, — говорил ее внутренний голос, — тысячу раз да! Но я в этом никогда не признáюсь, никогда». Она всегда должна держать ситуацию под контролем. Никогда, никогда Педро не должен узнать, как сильно он ей нравится. Виктория выпрямилась.
— Я хочу с тобой поговорить. Опасно, когда ты подходишь к Пако.
— Опасно? Для кого?
Дружелюбие исчезло с его лица так же быстро, как и появилось. Виктория смотрела на Педро и чувствовала, как в ней закипает ярость. «Для меня, — подумала она, — для меня опасно». — В то же время внутренний голос шептал ей: «Почему мы ссоримся? Я ведь наконец так счастлива снова видеть его! Почему мы просто не можем поговорить друг с другом?»
— Я хочу, чтобы ты держался от него подальше, понятно?
Педро пожал плечами. Он ничего ей не ответил.
Альберто лежал на траве рядом с Викторией, положив кудрявую голову ей на колени, и смотрел на верхушки деревьев. Среди веток в пышной зеленой листве проглядывало небо. По нему плыли утренние облака. Бабочки и колибри плясали в воздухе, порхали с одного цветка на другой, собирая нектар. Хором пели кузнечики. Вдали слышалось мычание коровы. Виктория смотрела на густую копну каштановых волос Альберто, на его крепкие челюсти, на мягкие губы, но не могла решиться прикоснуться к нему. В ее голове вертелась лишь одна мысль: «Господи, он же еще ребенок. Еще совсем мальчик». Она не понимала, как ему вновь удалось завлечь ее на их место встречи под раскидистым рожковым деревом. Несколько недель Виктория отказывалась с ним видеться, и он вынужден был отвоевывать каждую встречу с ней.
Альберто взглянул на нее большими карими глазами. У него были такие ресницы, за которые женщины могли бы отдать полжизни. Виктория вернулась к нему, он снова ее завоевал. Виктория улыбнулась, гладя его лоб. Нет, не нужно понимать это превратно. Она никого не упрекала — свобода все еще много значила для нее. Правила существовали для того, чтобы их нарушать. Плохо только то, что она все же не чувствовала себя счастливой. Плохо, что Педро к ней равнодушен. После их последней встречи это стало еще заметнее. Он не обращал на нее внимания, а Виктория не могла призвать его к ответу. Нужно было соблюдать приличия перед мужем, который все больше отдалялся от нее.
Почти каждый день он привозил из Сальты женщин. Иногда по утрам Виктория замечала в коридоре расфуфыренных дамочек. Но большинство исчезало незаметно, слышен был лишь пронзительный смех где-то в глубине дома Сантосов. Однажды вечером Виктория шла в кухню, чтобы взять чашку какао, и встретила донью Офелию. Та стояла перед дверью в комнату сына и, очевидно, прислушивалась. Виктория была так этим озадачена, что остановилась как вкопанная. Офелия даже не заметила ее. Она держала в руке подсвечник и в тусклом свете казалась призраком. Бледное лицо, изрезанное морщинами, глаза, которые, казалось, провалились в глазницы и горели, как два уголька…