Его руки описали большую дугу. Анна знала, что Калеб думает о маленьком участке земли, который ему придется делить со своим братом после смерти родителей. Слишком много смерти, слишком мало жизни. Это было их последнее лето в Германии.
Но обещания не сбылись. Почти всю хорошую землю либо уже раздали, либо ее практически невозможно было получить. Что делать с участком где-нибудь в глуши, куда не ведет ни одна дорога, а выбраться оттуда вообще невозможно? С ними случилось нечто подобное. К тому же им нужны были деньги, а их после путешествия и первых неудачных месяцев в чужом мире осталось мало. Может, они были слишком неумелыми, ведь другим людям удалось построить свое счастье?
Анна нагнулась и еще энергичнее стала тереть стол — вымещала на нем злость, разочарование и отчаяние.
За день до этого, когда она чистила щеткой Диабло, в конюшне объявился двадцатилетний сын Брейфогеля, Йорис. О нем Анна до сих пор только слышала, но никогда не видела.
Молодой парень был вылитый Штефан Брейфогель, впрочем, черты его лица были мягче, чем у отца, а волосы были каштановые. Как говорили, этим он был похож на свою мать, Кандиду Брейфогель, наполовину испанку, которая, по слухам, видела в каждой женщине рядом с сыном опасность. Анна продолжала работать, не спуская глаз с Йориса. Парень, ухмыляясь, наблюдал за ней.
Когда она решила выйти из конюшни, Йорис преградил ей дорогу, и девушке пришлось протискиваться. Анна почувствовала его теплое дыхание на щеке. Сама того не желая, она взглянула на него. Йорис улыбнулся и поцеловал ее. Анна стала сопротивляться, и он ее отпустил.
— Ну, над этим нам еще нужно поработать, — произнес он, и Анна поняла по его глазам, что он не ожидал отпора.
«Мне нужно избегать его, — думала теперь Анна и терла стол, который просто не хотел становиться чище. — Но поможет ли это?»
Йорис сын Брейфогеля, и эта фирма — его дом. Он покидал его, только когда уезжал по коммерческим делам отца или же отправлялся к матери на маленькую эстансию, расположенную за пределами Буэнос-Айреса.
— Сегодня воскресенье, — вдруг услышала Анна за спиной голос матери и обернулась. Мать серьезно смотрела на нее, в ее глазах читались упрек и покорность. — Тебе следовало бы чтить день Господа, — продолжала Элизабет.
Внезапно Анна почувствовала, как в ней закипает гнев. И она тут же накричала бы на мать, если бы та не стояла прямо перед ней — хрупкая, со светлыми волосами и узкими зелеными глазами, немного похожая на кошку.
«Ты ведешь себя так, словно ничего не изменилось, но все теперь иначе, мама, — подумала Анна. — Наша жизнь стала другой. Нам нужно вертеться, чтобы выжить, тянуться и барахтаться, чтобы не утонуть в этом дерьме. Не важно, будний это день или воскресенье». Анна сдержалась.
— Где Ленхен? — спросила она, проигнорировав слова матери.
— На воскресной службе.
— Она хотела мне помочь.
Элизабет подняла брови.
— Она делает то, что нам следует делать в день нашего Господа.
— Тогда почему ты здесь, мама?
Элизабет не ответила, лишь внимательно взглянула на старшую дочь.
— Анна, ты ждешь ребенка?
Анна испугалась. Неужели она так изменилась за это короткое время, что беременность уже всем заметна?
— Как же так, Анна? — продолжала мать, не дождавшись ответа. — И когда ты наконец скажешь нам об этом? Ты же знаешь, как нам тяжело. Как мы будем заботиться об этом ребенке? В такое-то время! Давно это случилось? Скажи мне! И кто отец, кто его отец?
Упрек в словах Элизабет был словно нож в сердце, и на этот раз Анна не смогла сдержаться.
— Этот ребенок мой и моего мужа Калеба. Такое случается у женатых людей, мама. А ты как думала? Я сама недавно узнала о своей беременности. И что мне было делать? Я работаю, и буду работать, пока смогу.
«Я не буду висеть у вас на шее», — добавила она про себя. Анна надеялась только на то, что сможет работать долго, что ее живот не увеличится слишком быстро, что она сможет и дальше шнуровать корсаж, чтобы скрывать беременность. Каждый вечер она будет благодарить Бога за те дни, когда могла работать, и каждый вечер будет умолять о новом рабочем дне.
Мать пристально посмотрела на дочь.
«Ей никогда не нравились трудности и перемены, — подумала девушка. — У нее все было просто, и всегда виноват кто-то другой. Все время находился человек, который все брал в свои руки. У моей матери всегда были помощники. Всегда кто-то таскал каштаны из огня для этой хрупкой особы».
Тошнота подступила к горлу, но Анна сдерживалась. Дрожащими пальцами Элизабет убрала волосы со лба.