Было уже около полуночи, когда мы остановились на ночлег в гостинице «Сан-Карлос», напротив вокзала в Ла-Уньон. На наше счастье, ключница все же проснулась от долгого стука и, недовольно ворча, отвела нам два свободных номера. В двух других гостиницах мы потерпели неудачу; их хозяева или управители, видно, слишком дорожили своим ночным отдыхом.
Номера скорее походили на проезды для экипажей: узкие, почти пустые помещения, сообщавшиеся о улицей и с внутренним двором посредством широких дверей из толстых досок. Разделявшие эти комнаты дощатые перегородки, не доходившие до потолка, были, во всяком случае в далеком прошлом, побелены известкой. Вверху ничто не мешало видеть черепичную кровлю дома, под которой, когда зажегся свет, зашныряли летучие мыши. Электрические лампочки, покрытые коркой грязи, попросту свисали на проводах со стропил. Поперек всей комнаты был натянут большой пестрый гамак из сизаля. Кроме того, в углу к стене была прислонена парусиновая складная койка. Я расставил ее, достал из багажа одеяло и скатал из своей одежды подушку. Теперь на многие месяцы вперед мой спальный комфорт часто будет таким, и я буду рад хоть какому-нибудь крову над головой. Несмотря на усталость, я долго не мог заснуть. За перегородкой раздавался медвежий храп соседа… На дворе жалобно выла собака. На станцию с оглушительным свистом и пыхтением пришел товарный состав. Наконец с мыслью о том, что Гондурас, цель моего путешествия, совсем рядом, я задремал.
— Когда мы отправимся дальше, дон Антонио? — спросил я своего провожатого за утренним завтраком, состоявшим из переслащенного, черного, как деготь, кофе, тарелочки вареных бобов, приправленных красным перцем, и чуть теплых кукурузных лепешек. Мы сидели на деревянных стульях кустарной работы с неудобными седловидными сиденьями. Другой распространенный здесь вид стула с сиденьем и спинкой из натянутой коровьей шкуры был бы куда предпочтительнее.
Гондурасец не спешил с ответом. Сложив вдвое лепешку, он, как ложкой, зачерпывал ею бобы.
— Может быть, в полдень, а то и после обеда, — спокойно ответил он. — Вы торопитесь?
— Не больше, чем вы, я-то попаду в Тегусигальпу с запасом времени.
— В жизни и так все получается с запасом, — философски заметил он. — Этому меня научила работа. Куда бы я ни приезжал за грузом, он всегда еще не был готов.
— Тем не менее в жизни все происходит позже, чем мы думаем, поддержал я разговор в заданном философском тоне, припомнив изречение древнего китайского мудреца, — в сущности мы никуда не можем поспеть раньше времени.
Он снисходительно улыбнулся:
— Это у вас там такие взгляды. Здесь у нас все, что можно, откладывают на завтра: так спокойнее. В таком случае время тянется бесконечно, и все получается само собой.
— Что вы везете отсюда? — перевел я разговор в практическую плоскость.
— Видите ли, сеньор, меня посылают за грузом в Кутуко. Это всего-навсего несколько портовых складов и домишек там, за городом, — он показал пальцем к востоку, на берег сверкающего на солнце залива, — где пристают океанские суда. Здесь, в самом Ла-Уньоне, они не могут причалить, к городской пристани подходят только мелкие суденышки. Там мне надо забрать газолин и смазочное масло. Если хотите, поедемте со мной. Смотреть там, правда, особенно не на что — здесь и то больше.
— Благодарю вас, дон Антонио, я уж как-нибудь сумею убить время, вас устроит, если я к обеду буду на месте?
— Comono (разумеется, почему нет?)! — ответил он (это одно из самых популярных в Центральной Америке выражений).
По ужасающей мостовой, из которой отдельные камни торчали на целую четверть, я сошел вниз к берегу океана. Я увидел обнажающуюся в отлив, страшно загаженную илистую поверхность. Коршуны-стервятники рылись тут, разыскивая нечистоты и застрявших на суше морских животных. Сюда же направлялись и свиньи с поросятами, чтобы понежиться в грязи под самой «набережной», на которой не мудрено было поломать обе ноги. Все ясно, ведь это была уже не столица, не парадный фасад «самой развитой республики Центральной Америки!» Разваливающиеся, поросшие зелеными водорослями мостки, за которыми никто не следил, вели через пузырящееся болото к мелкой заводи, где лежало на дне несколько маленьких моторных лодок. Рядом с мостками красовалось совершенно новое казарменное здание, в котором лениво потягивались солдаты в морской форме, как видно, уже с раннего утра мучимые бездельем. Даже здесь, на краю света, на каждом шагу встречались военные, и все они были непременно в стальных касках, с туго набитыми патронташами, в широких бриджах, заправленных в коричневые, начищенные до блеска кожаные краги. На многих кителях красовались разноцветные орденские ленты. Однако, одетые в тесную и жаркую форму, сыны отечества были еще менее подвижны, чем штатские. Этому способствовала и душная атмосфера тропиков.
Женщины довольно массивного телосложения, с выпирающими животами и типичной прямой осанкой, которая вырабатывается от ношения груза на голове, шли по воду со своими глиняными кувшинами. В той стороне, где находился порт, развевалась по ветру черная грива дыма из трубы невидимого парохода. Тяжелые запряженные быками повозки на огромных деревянных колесах, нагруженные заморскими товарами, со скрипом тащились оттуда в темпе замедленной съемки. Быки, страдая в неудобном ярме, нагибали головы чуть не до самой земли. Когда-то испанцы привезли сюда из северных провинций своей страны эту карро чильон (скрипучую телегу), древнейший колесный экипаж Европы. Но Рио-Лемпа, чье широкое низовье мы пересекли вчера на закате по современному висячему мосту, сделалась типичной культурной границей. Лишь к востоку от нее сохранилось это первобытное, вытесанное из одного куска дерева колесо, тогда как к западу от нее давно перешли к колесу со спицами.
Передо мной поднимался плавно очерченный давно потухший вулкан Кончагуа, одетый тропическим лесом. В заливе виднелась целая группа вулканических островов. А за заливом, на стороне Никарагуа, на фоне тронутого позолотой утреннего неба, резко вырисовывались конические контуры Косегуины, примостившейся на далеко вдающемся в море полуостровке. Дальше в глубь суши тянулись другие горные цепи Никарагуа с причудливо изрезанными линиями вершин.
От одного из селений, разбросанных поодаль среди кустарников, отъехал верхом молочник, ведя за уздечку мула с двумя большими бидонами на вьючном седле. Молоденькие девушки в полном туалете выходили из жалких хижин, направляясь в городскую школу. Несколько мальчишек кричали мне вслед: «Гринго! Гринго! Рыжеволосый!» Они, разумеется, принимали меня за ненавистного североамериканца и называли мои светлые волосы рыжими, потому что не имели в своем словарном запасе более подходящего обозначения, хотя их собственные вихры были довольно противного цвета выгоревшей соломы. В Сальвадоре таких блондинов наряду с обычным черноволосым типом можно встретить довольно часто. Может быть, это связано с продолжающимся более столетия притоком в страну многочисленных гринго, немцев, англичан и представителей других светловолосых народов.
Когда мы приближались к границе Гондураса, небо разразилось проливным дождем. Выехали мы действительно вскоре после полудня. И сразу же в первые послеполуденные часы быстро собрались темные тучи.
— Вот и вода подоспела! — лаконично заметил Антонио, имея в виду обычный в это время дождь.
Мы ехали по второстепенной немощеной дороге, чтобы снова попасть на интернасьональ — международную автостраду. Лишь только начался влажный сезон, зелень так и полезла из земли, из голых ветвей деревьев и кустарников. В Мексике, когда я уезжал, пен растительность была еще голой, сухой и запыленной, только некоторые деревья, как всегда к концу сухого времени года, покрылись цветами различной формы и расцветки. Потоки дождя громко хлестали по железной крыше кабины. Прошло немного времени, и на равнинной местности вокруг образовались целые пруды. Дорога превратилась в непрерывную вереницу луж, переливающихся через край. В разъезженных колеях журчали ручьи. Мы опустили парусиновые клапана, защищающие окна кабины, однако о таким же успехом могли бы не делать этого! сквозь щели и с крыши вода текла внутрь целыми ручьями.
— Придется немного переждать, — сказал Антонио if остановился прямо посреди дороги: было мало вероятно, чтобы мы могли кому-нибудь помешать. — Ничего, до границы доедем вовремя, вот посмотрите.