Если говорить о голоде (кстати, голодают не только люди, но и домашние животные), как он выглядит в центральноамериканских странах, то лучше всего я процитирую одну запись из своего дневника. Я ручаюсь за достоверность этих наблюдений. Одна дама, которая жила в тех краях, после одного из моих докладов, где говорилось о подобных проблемах, сочла своим долгом с упреком возразить мне: «Но в Центральной Америке никто не страдает от голода! Там люди живут счастливо!» Ну что ж, очевидно, прожив несколько десятилетий в столице, в кругу обеспеченных людей, она имели куда меньше контактов с населением и меньше узнали и жизни мелких земледельцев и скотоводов, рабочих лесоразработок, погонщиков мулов и поденщиков, чем иной путешественник в течение нескольких месяцев. Итак, вот эта цитата:
«…День за днем я живу здесь, вместе с крестьянами, и питаюсь той же однообразной, безвкусной и скудной пищей, которую они едят неизменно на протяжении столетий. Обычно любая еда ограничивается тремя тонкими пресными, величиной с ладонь тортильями (оладьи из кукурузного теста, замешанные на воде с известью и несколькими крупицами соли, если она есть, поджаренные без жира на листе жести или на камне) да двумя-тремя ложками каши размазни из коричневых бобов (фрихолес). По особым случаям к этому добавляется яичница или несколько комков сухого, сильно соленого творога (куауада), из которого — бог знает зачем — отжимают последние капли сыворотки. Почти никаких жиров, никаких овощей, лишь изредка фукты, да и то главным образом лишенные сока вареные или поджаренные мучнистые бананы. Как приправа и основной источник витаминов — красный гручковый перец. В глухих областях страны нет даже лука. Если путник попадает в районы, где лук выращивается, он запасает целый мешок и несет его на себе домой, хотя идти нередко приходится целыми неделями. Каждый раз одно и то же — утром, в обед и вечером, если только обед вообще бывает. Я могу по пальцам сосчитать редкие случаи, когда мне удавалось съесть немного мяса. Однако, как правило, его было невозможно разжевать: либо его недоваривали, либо это было твердое, как камень, лишь слегка размягченное сушеное мясо. Если в некоторых торговых местечках бывал «хлеб» — нечто среднее между кексом, сдобой и французской булкой, — он всегда был безвкусным или имел неприятный привкус соли, картона и пыли, а иной раз и крыс. Скудные трапезы проглатываются в мгновение ока, тогда как на их приготовление, особенно тортилий, уходят часы. За едой у всех в Глазах сверкает жадность, особенно у детей. К слову сказать, дети здесь зачастую растут вместе с домашними животными — свиньями, собаками, курами, вместе с ними копаются в грязи и отбросах и ссорятся из-за каждого куска пищи.
Животные тоже истощены и постоянно охотятся за съедобным. При этом не отвергаются и самые неаппетитные вещи. Я часто видел, как поросята с жадностью поглощали свежие коровьи лепешки. Самыми разборчивыми остаются все-таки коровы. Они постоянно находятся вдали от дома, на воле, и питаются всякими травами, а в засушливое время года какими-то растениями, едва различимыми для человеческого глаза.
Питание здесь не просто недостаточно, но зачастую даже идет во вред человеческому организму. Многие индейские народности тропической Америки, например, питаются горьким и ядовитым видом кассавы (маниока), причем недостаточно тщательно вымывают ядовитые вещества. Они попадают в кровь и постепенно разлагают ее. Еще более вредоносно действие низкосортной водки из сахарного тростника. Ее выбрасывают на рынок по как можно более низкой цене и соответственно самого низкого качества, чтобы как можно больше повысить обороты и барыши.
Правда, под давлением мирового общественного мнения правительства центральноамериканских стран официально ведут борьбу против пьянства и его последствий. Однако может ли быть успешной эта борьба, если люди, наживающиеся на производстве спиртных напитков, сами принадлежат к правительственным кругам? Они ведут и борьбу с голодом, как же иначе, и даже выступают против бескультурья — во всяком случае на бумаге. Во многих комедорах (общественных столовых) Гондураса я читал соответствующие постановления, наподобие следующего: «Плевать на пол категорически запрещается. За нарушение штраф в 2 лемпиры или 2 дня ареста (статья 30 постановления о гигиене и охране общественного здоровья)».
Однако никакого контроля за выполнением этих достойных похвалы инструкций я нигде не замечал. Люди либо не могут, либо не хотят платить штраф. Тюрьмы и без того переполнены участниками ссор со стрельбой и поножовщиной, похитителями скота, уличными грабителями, а еще больше — политическими заключенными, куда же девать неисчислимые тысячи нарушителей, которые плюются, верные старой привычке, и зачастую даже не могут прочесть касающееся их постановление?
Встречалась мне еще инструкция из десяти пунктов для поваров и обслуживающего персонала, содержащая примерно следующие указания: «Не суй пальцы в рот, пос и уши!.. Не пользуйся одним и тем же полотенцем для вытирания своего тела и посуды!.. Не бери чашки и стаканы за верх!.. После посещения уборной мой руки с мылом!..»
Да, все это еще встречается в нашем мире, хотя мы порой и хотели бы закрыть на это глаза. Но на какой бы низкой ступени цивилизации ни стояли эти люди, мы должны жить с ними в дружбе и взаимном уважении. Всякий согласится, что отсутствие гигиенических и культурных навыков во второй половине двадцатого века выглядит нелепым анахронизмом и должны быть приложены все усилия, чтобы скорее изжить эти остатки давнего прошлого.
Однако наибольшая опасность для здорового развития центральноамериканских государств заключается в том, что иностранные капиталисты ищут здесь не только экономических выгод, но и преследуют политические и стратегические цели и проводят идею расового господства, беззастенчиво пренебрегая национальными интересами порабощенных народов. Причем они делают это в такой форме, что большинство слаборазвитых стран поначалу вовсе не замечает никакой опасности, а потом уже ничего не может изменить, так как не располагает организаторскими силами. Слаборазвитые страны получают извне техническую и финансовую помощь, но в этих странах нет ни профессиональных союзов, ни партий, защищающих интересы рабочих, крестьян или мелких предпринимателей. Таким образом, народ не имеет ни малейшей возможности влиять на использование этой помощи, так как он отгранен от участия в экономическом и государственном строительстве, в решении социальных проблем. Ибо, хотя крестьяне, рабочие и мелкие предприниматели и составляют преобладающее большинство населения, у них нет ни денег, ни влияния, ни связей, которые необходимы в этих странах, чтобы отстоять свои интересы, не говоря уже о том, чтобы прийти к власти. Она остается привилегией узкого круга сильнейших, богатейших и влиятельнейших семей. В маленьких центральноамериканских государствах таких семей бывает обычно не более нескольких десятков. Даже в окружных и местных органах власти сидят, как правило, денежные мешки, которые хотят еще больше разбогатеть. А у всех прочих просто нет средств, чтобы «организовать» свое избрание.
Представители творческой интеллигенции этих народов, сознающие свою ответственность, слишком часто поддаются, по моему впечатлению, настроениям безысходности. Здешняя живопись и графика, стихи, публицистика и романы сплошь и рядом проникнуты скрытой грустью, какой-то меланхолией отречения, словно их авторы предчувствуют, какой трудный, тернистый путь предстоит пройти их народам. Особенно отчетливо я ощутил это в мотивах смутной тоски, которыми проникнуто творчество упомянутого в начале главы гондурасского художника Мигеля Ангела Руиса, или в щемящей скорби бессмертного никарагуанца Рубена Дарио, который писал: