А на поверхности, в тех местах, где скот пасут нерегулярно или вовсе не пасут, буйно разрослись под дождями влажного сезона кустарники и травы. Среди них великолепные, как языки разноцветного пламени, наземные орхидеи и множество растений, напоминающих паши луговые цветы. Но тут же встречаются и надоедливые, труднопроходимые колючие заросли, и все это такой высоты, что порой перед глазами высится лишь одна сплошная стена зелени. В конце сухого сезона все это будет предано огню. А на недавних пожогах ничто не закрывает обзор. Нам были видны все горные хребты и долины Эль-Параисо вплоть до длинных безлюдных хребтов у границы с Никарагуа, в том числе самая широкая и протяженная долина Рио-Гуаямбре, которая впоследствии сливается с Гуаяпе, образуя могучую Патуку.
Со стороны Никарагуа, через перевал у Сифуэнтес, пришел в Гондурас более полувека тому назад немецкий географ Карл Заппер, чтобы дополнить свои обширные исследования в остальных частях Центральной Америки несколькими маршрутами по этой стране. Кое-где наши пути пересекались, и мне было интересно сравнить его заметки с моими собственными наблюдениями: ведь с тех пор не появилось никаких новых географических описаний этого участка суши.
Альбино нетвердой походкой бредет впереди, тянет мула за собой на аркане и непрерывно — он уже совсем охрип от этого — покрикивает на него: «Vaya, macho!» (Иди же!) «Busca! Ola, busca!» (Эй, ищи!). Искать нужно дорогу, когда он сам уже не может ее найти. Шествие замыкаю я, увешанный необходимыми аппаратами и приборами. В полном противоречии с обычаями страны, я иду пешком. Такова уж моя метода, я считаю, что так лучше услежу за всем происходящим вокруг, а кроме того, мне больше нравится упражнять свои собственные ноги, чем трястись на лошадином хребте. Итак, караван наш, прямо скажем, невелик, но мне большего и не надо. Мои ящики запрятаны в джутовые мешки, притороченные справа и слева к вьючному седлу мула. Но не думайте, что устроить это было так легко. Здешние жители для транспортировки грузов — когда они не носят их на себе — на протяжении столетий, с тех пор, как испанцы завезли сюда лошадей и ослов, пользуются вьючными животными. Однако они так и не придумали усовершенствованных способов увязки вьюков. В этом отношении, точно так же как с питанием и жильем, все остается неизменным. Применяется все то же неуклюжее, громоздкое деревянное седло, в качестве подстилки — истлевшее вонючее тряпье, которое ни в какой степени не предохраняет от потертости, жесткая, пропитанная кровью и грязью подпруга. Процедура седлания — целая канитель. Шнуровка производится обычно уже полуистлевшими шнурками из кожи или агавы, подпругу затягивают, упершись мулу ногой в живот. При этом стяжки нередко рвутся, животные шарахаются, сбрасывают часть поклажи, а другую тащат за собой по пыли и камням. Что же касается укладки груза, то здесь полагаются на старую мудрость: «La carga se regia con el camino», что примерно означает: «Груз утрясется в дороге».
Первый день оказался одним из труднейших. Мы несколько запоздали с выходом, как это нередко случается поначалу. Прошли обильные дожди, дороги развезло. Мы пересекли несколько вздувшихся горных рек, впадающих в Гуаямбре. Одна из них, Кебрада-де-ла-Арена, была около сорока метров шириной и с гулким ревом несла свои воды по каменистому ложу из гладкой гальки и скользких валунов. Тут уж приходилось соблюдать осторожность, чтобы не оступиться и не быть подхваченным течением или не намочить чувствительные приборы. Ибо каждый раз упаковывать их в резиновый мешок слишком канительно, приходится надеяться, что все обойдется благополучно.
За рекой нам предстоял трудный подъем с высоты 600 до высоты 1400 метров. С одной стороны, это огромное наслаждение: можно подумать, что попал в альпийские предгорья. Стоят могучие сосны, под ними свежая зелень высоких трав, в боковых долинах резвятся сверкающие ручьи, а вокруг немое безлюдье да голубое небо над головой. С другой стороны, идти по узкой, крутой, каменистой, размытой ручьями тропе было одно мучение. Да и голод уже основательно давал себя знать — хорошо еще, что питьевой воды хватало в родниках и ручьях. Трудности причиняло и быстрое изменение давления, но больше всего — целые тучи мельчайших, но отчаянно кусающихся мошек. Они — сущее бедствие окоталя, соснового леса («окоте» значит — сосна). Все же мы продвигались в хорошем темпе, хотя это и стоило нам напряжения всех физических и духовных сил. Уже в сумерках показались первые коровы… А вот и дом, в котором можно навести справки… Вот и другой, из которого раздаются поющие детские голоса… И наконец достигнута цель сегодняшнего перехода — хутор под названием Буэна Эсперанса — Добрая надежда. Вот и ладно: никогда не будем ее терять!
И так пошло день за днем, и скоро все это стало входить в привычку: напряжение переходов, насекомые, дожди, голод, убожество жилищ, дающих нам приют. Приходилось мириться с тем, что в них мало удобств и мало света, зато много грязи и чада, коптящие, потрескивающие сосновые лучины, ради которых ежегодно гибнут тысячи и тысячи красавиц сосен, скудная, однообразная еда. Но трудно привыкнуть к виду детей, которые вместе с собаками, курами и свиньями ползают в грязи, такие же чумазые и завшивевшие. Наравне с этими животными они достают пищу из горшков без помощи ложек или вилок — их существование ничем не похоже на то, которое мы называем человеческим… Вас не покоробит, дорогой друг, если я приводу несколько зарисовок с натуры? Вы ведь знаете, и вижу жизнь такой, какова она есть, и ни на что не накрываю глаза.
Холодная ночь в деревне Пасталь высоко в горах. И соседнем селении к нам присоединились два маленьких мальчика — один лет десяти, другой лет семи. Они навещали родственников, а теперь возвращались домой. До начала обычного после полудня дождя они успели довести нас до дома своей матери. Собственно, это был даже не дом, а убогая хижина, в которой гулял ветер. На вопрос об отце — пожатие плечами, довольно обычное в этих местах. У матери еще трое других детей. Паши провожатые немедленно снимают свои более или менее чистые выходные костюмы — мать любит порядок. Нижних рубашек на мальчиках нет, а по виду их тела можно безошибочно заключить, что они не мылись уже много недель. Они надевают свою повседневную одежду, которая состоит из лохмотьев.
Хижина построена из неотесанных сосновых бревнышек и покрыта сосновой щепой. Величиной она, пожалуй, 3 на 3,5 метра. В один из углов я приткнул свою раскладную койку. Рядом стояли мешки с кукурузой, в которых возились крысы, тут же гуляла наседка с цыплятами — кстати, без цыплят не обходится ни в одном доме. Снаружи о бревна терлись свиньи. Сквозь широкие щели дул холодный ночной ветер. Мне не спалось. За жиденькой перегородкой на коровьей шкуре, натянутой на раму из жердей — таковы здесь лучшие постели, — спала хозяйка с тремя малышами. Рядом на деревянном топчане спали оба мальчика. Вдруг слышу — женщина велит старшему, чтобы он прогнал свиней: оказывается, ей они тоже мешают уснуть. Мальчик вылезает из-под изодранной, отвердевшей от грязи простыни, которую он делит со своим братом. Совершенно голый, как спят здесь все мужчины, он ложится на пол, то есть на голую утоптанную глину, раздувает огонь, тлеющий между камнями, зажигает лучину и выходит наружу. Он с бранью выполняет поручение и загоняет свиней в находящийся поблизости решетчатый загон. Затем он возвращается, держа высоко над головой мигающую лучину, которая дает мало света, но много дыма. «Прямо как на картине Рембрандта», — приходит мне в голову. Мальчик подносит свет к постели, ловко излавливает одного за другим нескольких клопов и сжигает их. Затем снова ложится под бок к своему брату. Но через некоторое время оба настолько замерзают, что мне слышно, как они стучат зубами. Наконец они не выдерживают и тоже лезут к матери на коровью шкуру. Теперь их там шестеро, и один бог знает, как они все помещаются…