— Вы пришли немного рано, — сказал дон Сиприано. — Примерно через месяц мы будем расчищать дорогу. Мы занимаемся этим каждый год, когда приходит время гнать скот из асьенд вокруг Сан-Эстебана к побережью. Капиталисты из Сан-Эстебана дают нам за труд одну корову.
Он употребил именно это выражение — «капиталисты». Не знаю, каким уж путем оно попало в его словарь, но употребил его к месту. Что значит для гондурасского асендадо одна голова скота? Да он часто и понятия не имеет, сколько их у него в общей сложности.
На расчищенном от леса клочке земли располагалось небольшое, но тучное кукурузное поле нашего алькальде. Его кофейные посадки находились выше в горах, в более прохладном поясе. Дон Сиприано окончательно простился с нами, и мы продолжали путь одни по безлюдной местности. Сосново-дубовые леса росли теперь только на водораздельных гребнях между влажными ущельями, а в остальном все больше утверждал свое господство тянущийся от побережья тропический лиственный лес. Он и здесь перемежался с обширными пространствами саванн, обязанных своим происхождением пожарам. Поскольку в этой безлюдной местности не пасли скота, заросли были высокими и спутанными, движение затруднял колючий кустарник. К тому же все больше становилось отчаянно надоедливых насекомых. Вокруг нас роились мухи конга, нечто среднее между осами и конскими слепнями, а стоило нам хоть немного замедлить шаг или остановиться, на нас тучами набрасывались хехены, микроскопические мошки, от укуса которых страшно чешется тело.
Но за все эти муки нас сторицей вознаграждали роскошные ландшафты. С юга, оттуда, где расступались горы, тянулась прорывавшая их преграду долина реки Сико. Я впервые вышел к этой реке у Сан-Эстебана, но затем отклонился от нее, сделав крюк к Эль-Карбону. Между долинами Сико и Паулаи круто возвышались дикие горы Пайя. Их главный массив Серро-Дьябло (Чертова гора) находился как раз за Эль-Карбоном, а его соперник Серро-Кристо с остроконечной вершиной — чуть дальше на север. Еще дальше по направлению к побережью горы понижались на несколько сот метров и обретали форму широких горизонтальных плоскостей. По ту сторону Рио-Сико, на западе, из глубины нагорья тянулись высокие стены Сьерры-Оланчо. Ее северная оконечность, лежавшая как раз у нас на пути, дробилась на три остроконечные конические вершины, а затем плавно опускалась к береговой низменности. Эту часть нагорья местное население называет Сьерра-де-ла-Эсперанса, хребет Надежды. Между теми тремя остроконечными вершинами нам предстояло пройти через перевал, носящий название Портильо-де-ла-Эсперанса, Ворота Надежды, и спуститься в долину Бонито, который впадает в большую реку Агуан. Вниз по долине Рио-Сико дороги не было. На протяжении семидесяти километров по прямой там нет ни единого человеческого жилья, только на низменности у побережья снова появлялись селения.
Лавовые покровы нагорья постепенно уступали место древним кристаллическим породам — сланцам, кварциту и граниту. Рио-Сико в своей узкой, глубоко врезанной долине выводил их на свет божий. Заходящее солнце обрамляло золотистым ореолом вершины юр Надежды, похожие на сахарные головы. Река далеко над нами казалась с высоты белой извилистой лентой. На низкой береговой террасе по ту сторону реки, окруженные необозримыми зелеными зарослями, на маленькой полянке стояли две уединенные хижины — хутор Пасореаль, то есть переправа (пасо) через Камино Реаль. Еще не доходя реки, шум которой поглотил бы наши голоса, мы принялись во все горло звать перевозчика, возвещая о своем прибытии. Он вышел из хижины, сел в длинную долбленую лодку и стал ловко грести через реку, стремительно текущую в своих жестких сланцевых берегах. Тем временем мы уже развьючивали лошадей. За два рейса мы перевезли весь багаж и переправили обеих лошадей, привязывая их по одной за лодкой. По обычаю, перевозчик предоставил нам ночлег в своей скромной хижине из расщепленных древесных стволов и пальмовых листьев.
Перевал Эсперанса, высотой всего лишь в каких-нибудь 600 метров, не доставил нам особых трудностей, и, если бы после полудня не пошел дождь, наш очередной переход был бы похож на увеселительную прогулку. Теперь Оланчо остался позади, мы достигли не менее обширного департамента Колон (Колумб). Граница между этими двумя департаментами проходит как раз по перевалу, и один из них расположен целиком в области нагорья, а другой на приморской низменности. Туда мы и спускались теперь, сначала долинами малых притоков, а затем по долине Рио-Бонито. Таким образом, мы находились уже в бассейне Рио-Агуан. За последние несколько часов облик растительности совершенно изменился. В галечных поймах рек примостился кустарник линдения с жесткими листьями, который нигде не встречался в горах. Кусты сейчас были сплошь усеяны красивыми звездообразными белыми цветами. По обочинам дороги раскачивались пяти- шестиметровые стебли дикого сахарного тростника в цвету, темно-красными цветками пестрел кустарник колорадильо. Дикие бананы плата-нильо на берегах ручьев высоко поднимали могучие листья, под которыми торчали, как раскрытые клювы аистов, ярко раскрашенные остроконечные соцветия.
Громадные игуерас — дикие фиговые деревья, плоды которых для людей несъедобны, бесцеремонно расставляли во все стороны свои досковидные корни. Другие виды фикусов, начавшие свою жизнь как паразиты в наполненных перегноем пазухах ветвей, свешивали с высоты целые занавеси воздушных корней и железной хваткой душили приютившие их деревья. На прогалинах красивые зонтичные кроны мимоз гуанакаста и карао простирали свои развесистые купола, соперничая с самым могучим, толстоствольным хлопковым деревом, или сейбой. Высокое стройное сангре, кровяное дерево, живописно выделяясь среди искривленных, сильно ветвящихся кустарников, засыпало землю гроздьями своих шершавых плодов величиной с лесной орех. Не очень высокий качо де венадо, названный «оленьим рогом» за форму своих плодов, источал из своих бесчисленных красивых пятилепестковых цветков целые потоки приятных ароматов.
Все больше попадалось и различных видов мае-, личной пальмы, называемой здесь коросо и гуано. У домов, которые теперь встречались довольно часто, лежали целые кучи орехов величиной со сливу, и жители камнями кололи их, чтобы затем из зерна вываривать масло. Зато сосна совершенно исчезла, она встретится снова только в более низменных частях Москитии. У селений все в большем числе попадались тропические плодовые деревья. Зайдя в один дом, Алехандро вышел оттуда торжествующий, о полной пригоршней агуакате, питательного и приятного на вкус масличного ореха. А когда мы под одним бесхозным манговым деревом обнаружили несколько полуспелых сорванных попугаями плодов, мы тут же устроили небольшую пирушку. Ведь мы совсем не видели фруктов на суровом нагорье Оланчо!
После полудня наше хорошее настроение было испорчено дождем. Хотелось пройти еще немного дальше по долине Бонито, однако у нас пропала к этому всякая охота, ибо к мокроте, в отличие от нагорья с его терпким прохладным воздухом, присоединилась угнетающая духота, вгоняющая в пот и усталость. Алехандро нашел выход из положения! неподалеку живут его знакомые, они без разговоров предоставят нам убежище.
Дом, в который он меня привел, как и следовало ожидать, мало отличался от его собственного. Построенный применительно к теплому климату из тонких бревнышек и пальмовых листьев, без «корредора», обычного для глинобитных домов нагорья, он состоял из двух комнат: первая служила кухней и жильем для мелкого домашнего скота, вторая, маленькая, — спальней. Штук восемь, не меньше, свиней рылись в большой комнате, предпочтительно поблизости от очага. Присутствующая тут же коза была вынуждена днем и ночью отправлять естественные надобности на одном месте, поскольку держалась на привязи. Среди обычной домашней рухляди возились немалочисленные куры и цыплята, кошка и несколько собак. Одна из них при нашем появлении подняла такой отчаянный вой, словно хотела излить перед нами жалобы всех собак мира.
Несмотря на такое смешанное население с соответственным смешением запахов, я все же предпочел бы поставить свою койку здесь, а не в переполненной «спальне». Однако хозяин дома заявил, что не хочет оставлять меня среди животных, и отвел мне место среди людей. К счастью, когда все заснули, мне удалось дотянуться с моей походной койки до жесткой коровьей шкуры, служившей дверью, и, подперев ее геологическим молотком, создать какое-то сообщение с наружным воздухом.