Мы пробирались вдоль берега вверх по течению, среди спутанных зарослей, рассчитывая найти брод. Идти вниз не имело смысла; там река была еще глубже и еще стремительнее. Спустя некоторое время кустарник расступился. Большое поле кукурузы, впрочем до самых стеблей обглоданное саранчой, свидетельствовало о близости селения. По ту сторону реки, среди каменной осыпи одного из известняковых утесов, мы заметили несколько хижин. Обитатели деревни и свою очередь заметили нас и указали нам место, где можно было попытаться перейти реку. Ценой напряжения всех мускулов и нервов мы одолели преграду. Оказавшись на восточном берегу, мы побрели обратно вниз по долине, направляясь к «линии». И тут я наткнулся на Фрэнка Джонса.
Я не знал этого человека, но один из бывших служащих «Юнайтед фрут компани», встреченный мною и горах, рассказывал, что «где то внизу, у Рио-Негро», живет американец по фамилии Джонс. Естественно, что с тех пор он занял свое место в моих планах. Я полагал, что отыскать его будет нетрудно. В столице высказывали предположение, что где-то в Москитии живут также несколько миссионеров, я тоже знал об этом по литературе. А вчера в дополнение ко всему я узнал, что у одного из лагунных речных устий живет даже один алеман, то есть немец, известный под именем дона Пабло (разумеется, Пауль) и занимающийся мелкой торговлей. Все это были отрадные новости; мрак неизвестности над Москитией заметно поредел.
Фрэнк Джонс блаженно покачивался в гамаке перед большим домом какого-то ладино, расположенным возле «линии», неподалеку от того места, где река преградила нам путь. Он ждал, пока спадет вода, чтобы без лишних хлопот переправить через Пьедра-Бланка небольшое стадо скота, которое он гнал в Трухильо. Он был не менее, чем я, изумлен, увидев вдруг перед собой белокожего — я за все время своего похода не встретил ни одного. Это был худощавый мужчина за шестьдесят, жилистый, загорелый, с загрубелой кожей, настоящий тип лесного следопыта. В молодости он тоже работал в «Юнайтед фрут», но потом его потянуло на вольную жизнь. Вместе со своим братом Реем, который теперь владел небольшим хутором на расстоянии дня пути от его собственного ранчо, он отправился на поиски золота и приключений.
— Проклятье, — сказал он, когда мы представились друг другу и ответили на вопрос «куда», — что я сейчас еду как раз в противоположном направлении. А то я немедленно затащил бы вас к себе.
— А где вы живете? — осведомился я с любопытством. — У кого бы я ни спрашивал, никто не мог назвать мне вашего места жительства.
— Не удивительно, — ответил он. — Ни на каких картах вы его не найдете. О нашей деревне просто забыли, хотя в ней живет около сотни человек. Зато на картах значится поселок, расположенный от нас в десятке километров, где уже двадцать лет никто не живет. Ну да здесь это не имеет особого значения. Картами так или иначе никто не пользуется, в них слишком много фантастики.
Я вытащил из непромокаемого мешка свою карту, он карандашом нарисовал на ней кружок и надписал: «Сико». Деревня располагалась в нижнем течении одноименной реки, которую я пересек у Пасо Реаль, несколько выше ее слияния с Паулаей.
— На обратном пути вы обязательно должны наведаться ко мне! — заявил Фрэнк категорически. — От Токомачо можно добраться до меня верхом за день хорошего хода, если проехать немного вверх по Клауре, а потом свернуть на заброшенную «линию». Она приведет прямо в Сико.
— А где находится этот Токомачо? — спросил я. Он повел карандашом вдоль побережья на восток. — Здесь, — сказал он и нарисовал еще один кружок у внутреннего угла широкой лагуны. — Там живет чета миссионеров, мои соотечественники. Туда вы доберетесь за три дня хорошей езды. Будете ехать все время вдоль берега моря, переправляясь через речные устья. Говорят, дальше на восток есть еще две или три, а то и четыре миссии, точно не знаю. Люди совсем не общаются друг с другом в этом проклятом болоте, где нет никаких дорог. Впрочем, увидите сами, желаю вам всяческой удачи. Обратно езжайте обязательно через Токомачо, другого пути вам все равно не найти. И тогда — жду вас у себя!
Я пообещал навестить его, и мы расстались, дружески пожав друг другу руки. На моем до сих пор неясном маршруте начали появляться просветы.
Несколько дней спустя я ехал верхом по направлению к Токомачо. Моим новым провожатым стал тог самый хозяин «бестии», о котором мне говорили. После упорной словесной дуэли и прямо-таки остервенелого торга — он с нескрываемым удовольствием пользовался моим безвыходным положением — хозяин согласился отправиться со мной, но только при условии, что он поедет «а lomo», то есть верхом, о пешем передвижении не может быть и речи. Ну, а если слуга сидит в седле, не может же патрон трусить вслед пешком. Мы ударили по рукам. Все равно он подряжался и лучшем случае только до лагуны Бруса, на пять или шесть дней. Путь все время лежал вдоль одно-образного плоского берега. В таких обстоятельствах несколько ускоренное продвижение на лошади было, пожалуй, как раз кстати. Но какой расход ради в сущности небольшого багажа! Вполне хватило бы одного крепкого осла. Здешние жители наряду с лошадьми держат и ослов, но мулы полностью отсутствуют: они не выносят условий жаркой, влажной, болотистой низменности.
Итак, теперь наш караван приобрел внушительный вид. Впереди на лучшем коне ехал проводник, которого звали весьма симпатичным именем Пас, что означает мир, за ним на аркане, привязанном к хвосту ведущей лошади, «бестия» — сильная, выносливая кобылица, и в качестве замыкающего — я, на захудалом мерине с расшатанной нервной системой, который пугался каждой кочки. Даже при самом медленном темпе он считал необходимым двигаться мелкой, жесткой дергающейся рысью, которая доставляла всаднику в деревянном седле ни с чем не сравнимое «удовольствие». Хорошо еще дорога была ровная — с подъемами и спусками теперь надолго было покончено — и терпимого качества, ибо мы все еще ехали по «линии».
В конце двадцатых — начале тридцатых годов «Юнайтед фрут компани» вывозила из Гондураса ежегодно около 30 миллионов гроздей бананов. Примерно одну треть этого количества давали плантации департамента Колон, расположенные между Рио-Агуан и Рио-Негро, или Блэк-ривер. Но тут начались болезни. Они проникали с востока, из других банановых районов, и продвигались на запад, охватывая всю Центральную Америку. Из Панамы (отсюда и название болезни) распространялся корневой грибок Fusarium cubense, с Ямайки через море — грибок Cercosporum musae, пожиратель листьев. Против последнего эффективно применялось опрыскивание, но перед панамой пришлось капитулировать. Позже удалось установить, что панамский корневой грибок погибает от проточной полой воды, когда реки разливаются на широких пространствах (в настоящее время из-за болезней растений ежегодно забрасывается всего лишь около четырех процентов всех плантаций). Но тогда современные средства борьбы с болезнями были неизвестны. Особенно опустошительным было действие панамского грибка к востоку от Рио-Агуан. И компания попросту забросила все банановые плантации между нею и Рио-Негро, а также некоторые пораженные грибком площади западнее Агуана. Это означало снижение годового сбора бананов с 30 до 13 миллионов гроздей, то есть с почти 700 тысяч тонн до лишь немногим более 200 тысяч. В 1936 году была заброшена последняя плантация в департаменте Колон. Правда, и за короткий период эксплуатации здешние плантации с лихвой себя окупили. При однолетней культуре бананов хозяйство строится с таким расчетом, чтобы капиталовложения были возмещены уже в течение пяти-шести лет. Совсем другое дело с выращиванием кофе, который за этот срок едва начинает плодоносить.