Впрочем, «Юнайтед фрут» не разорилась бы и в том случае, если бы эти плантации принесли только убыток. Опа образовалась в 1899 году путем слияния нескольких более мелких компаний. За неполных четыре десятилетия своего существования «Юнайтед фрут компани» довела годовую чистую прибыль со своих многочисленных плантаций в Вест-Индии и Центральной Америке до 50–60 миллионов долларов. До 35 миллионов долларов выплачивалось акционерам в виде дивидендов. Дешевая земля, дешевая рабочая сила, собственный транспорт (не только железные дороги и автопарки, но и круглым числом 70 океанских судов, «Большой белый флот») — этот огромный, зажатый в одной руке производственный аппарат, соединивший плантации с рынком сбыта, и сделал возможными такие невероятные прибыли.
Теперь я видел, что осталось от банановых времен в районе между Агуаном и Рио-Негро. Заросшие травой, подмытые, местами разрушенные насыпи узкоколейки с давно снятыми рельсами и повалившимися дорожными знаками. Здесь и там из трухлявой шпалы еще торчит ржавый костыль. Мосты провалились, опоры сломались. Короткая бетонная лестница без перил ведет наверх и обрывается в пустоту — когда-то здесь, наверное, стояла будка путевого обходчика или небольшая погрузочная площадка. Мне вспомнились грустные рассуждения молодого учителя из Эль-Карбона, когда он говорил об ушедшей культуре предков. Здесь передо мной были скучные развалины из цемента, которые оставит потомкам двадцатое столетие.
Гигантские травы и кустарники смыкались высоко над головами лошадей, вьюнковые растения душили молодые древесные побеги, густой сеткой обвивали рухнувшие стволы старых тропических великанов. Там, где когда-то ширились банановые плантации, теперь простирались бесполезные дикие заросли. Гондурасское правительство палец о палец не ударило, чтобы с какой-то пользой для народа использовать богатое наследство, доставшееся от плантаторов. Между тем оно получало и теперь получает немалую толику от доходов «Юнайтед фрут». На банановых плантациях в Гондурасе, помимо нескольких сот североамериканцев и европейцев да еще нескольких тысяч иностранных рабочих из Сальвадора и с Вест-Индских островов, работает около 20 тысяч гондурасцев. Вследствие этого в страну ежегодно поступает 10 миллионов долларов в виде заработной платы рабочим и служащим. Эта сумма равна примерно одной трети стоимости всего вывоза Гондураса, и, помимо того, «Юнайтед фрут» отчисляет миллионные суммы непосредственно в государственный бюджет. После неудачи в Колоне компания оставила здесь, не требуя никакой компенсации, дороги и мосты, телефонную сеть, электропроводку и множество зданий. Все это разрушилось и исчезло при полном равнодушии правительства. Правда, оно безвозмездно предоставило освободившиеся земли в распоряжение добровольцев-переселенцев. Но кто из нагорья поедет сюда, в жаркую, малярийную низменность, если нет ни организаторской работы, ни кредитов? Пусть наверху земля камениста и скудна, но там все же приемлемый климат, без москитов, без малярии и болотной лихорадки. Там издавна сложившиеся районы расселения, старые семейные связи. А что здесь, внизу? Здесь в лучшем случае селились индейцы и беглые рабы да хозяйничали иностранцы. Нет, подлинный Гондурас начинается там, в горах и на межгорных равнинах.
Итак, на низменность приехали лишь немногие семьи, которые можно пересчитать по пальцам. А перенаселенный Сальвадор дотягивался своими щупальцами уже и сюда. Впрочем, сальвадорские переселенцы еще по пути находили достаточно возможностей для поселения и оседали в безлюдных горах Гондураса. Большинство ладино, которые живут здесь, были раньше так или иначе связаны с «Юнайтед фрут». Нередко они все еще занимают те же самые дома. В остальном население состоит из черных карибов, которых в обиходе называют морено, или черно-коричневые. Эта негритянская народность образовалась из бывших рабов и свободных переселенцев с Вест-Индских островов. Это приветливые, чистоплотные люди, к тому же весьма восприимчивые к культуре. Почти все деревни, через которые мы проезжали, принадлежат морено. Их опрятные дома, построенные из расщепленных пальмовых стволов и крытые толстым слоем пальмовых листьев, — как картинка по сравнению с неряшливыми жилищами ладино из глины и необработанных бревен или из любого подвернувшегося под руку материала, построенными без любви к делу, без традиционных навыков, без какого-либо вкуса к красоте. Дома стоят на равных промежутках вдоль деревенской улицы, в окаймлении посадок кассавы, а между ними располагаются насаждения кокосовых пальм, банановых кустов и различных фруктовых деревьев. Все это было красиво, как на выставке. Одежда жителей была грубой, но отличалась девственной чистотой. И каждое лицо освещала добродушная, веселая улыбка.
Но вот нам пришлось расстаться с «линией». Проходя на некотором расстоянии от побережья, она вела до Рио-Негро, а затем вверх по реке к отдаленным банановым хозяйствам. Однако эта насыпь в значительной части стала никуда не годной. Многочисленные реки, спускающиеся с гор, которые опять придвинулись ближе к морю, разрушили ее, многие мосты были снесены, и тропические заросли снова возобладали над узенькой просекой. Узкой тропой, проложенной ни темным жирным илистым наносам, мы ехали теперь вдоль берега Карибского моря, мимо обнесенных изгородями насаждений.
Потом начался высокий заболоченный лес. Широкая река лениво несла свои черные воды к близкому морю. Мы перешли через нее по шаткому перекошенному деревянному мосту, ведя лошадей под уздцы. Уже слышен был глухой шум прибоя, но видеть море мешала песчаная дюна. Под ее защитой пряталась от пассата большая деревня Лимон, деревянные дома которой поблекли до серебристо-серого цвета. Мы поднялись на дюну. Перед нами широко расстилался спокойный, бирюзово-синий, залитый солнцем океан. Белая кружевная кайма прибоя, подчиняясь вечному ритму, набегала и отступала по бледному песку отлогого берега и снова наступала. Дышалось легко, близость смолоду знакомой морской стихии придавала уверенность и бодрость духа.
Солнце было уже на закате, когда мы увидели за дюной небольшую плантацию и просторный дом управляющего. Выехав в полдень из Лимона, мы до сих пор не встретили ни одной живой души. Мы ехали все время вдоль отлогого берега моря, там, где набегающая волна прибоя смачивает и уплотняет песок. Мой пугливый мерин, шарахаясь в сторону от каждой волны, то и дело увязал в рыхлом песке. Кончилось тем, что хозяин, рассердившись, привязал его к хвосту впереди идущей «бестии». Теперь мерину некуда было деться, но мне надоело ехать верхом. Я слез с коня, снял рубашку, бросил ее на седло и шел до пояса голым, наслаждаясь приятным морским ветерком и чувствуя себя, как на курорте. Такого порядка я придерживался по возможности и в последующие дни, к полному недоумению Паса, который был уверен, что облагодетельствовал меня, подсунув мне своего неврастенического одра.
С точки зрения географа, местность не представляла особого интереса, если не говорить о деревнях. Море, пологий песчаный берег, дюны — все оставалось неизменно безлюдным, безбрежным, первозданно девственным километр за километром. Только цвет моря менялся: оно было то светло-голубым и празднично бирюзовым, то тускло-серым, то приобретало густую ультрамариновую окраску, переходящую в мерцающий опаловый цвет, когда по огромному куполу неба проплывали облака или бушевали бури, принесенные пассатом. Мир пернатых не был тут особенно богат. Немногочисленные чайки и ослепительно белые морские ласточки с черными кончиками крыльев молниеносно пикировали, соперничая из-за добычи, небольшие пеликаны пролетали парами или вереницей — вот и все. Но песчаные мухи осаждали нас несметными стаями. Лишь в самые жаркие полуденные часы они, по-видимому, отдыхали. Своей назойливостью и весьма болезненными укусами они в немалой степени отравляли мне удовольствие от этой прогулки по морскому пляжу.
Кое-где тянулся по песку широкий, похожий на борозду от плуга, след кагуамы, гигантской карибской морской черепахи. На мокром берегу какого-нибудь впадающего в море ручья виднелись характерные следы ягуара. К вечеру с востока начинали тянуться бесконечные тучи черно-зеленых бабочек.
С тех пор, как кончились посадки кокосовых пальм у Лимона, по дюне тянулась однообразная и непроницаемая, как стена, заросль кустарника ува (приморская кокколобо), выше человеческого роста, искривленного и перепутанного постоянным морским ветром. Грозди его плодов похожи на виноград и тоже съедобны, хотя далеко не так вкусны. Когда-то испанские солдаты употребляли большие, гладкие, кожистые листья этого растения вместо игральных карт, выцарапывая на них соответствующие фигуры. Ради листьев этот кустарник высаживали далеко в глубине суши вплоть до нагорья, хотя это типично приморское растение. В защищенных, не слишком прохладных долинах его можно встретить и поныне. Мне оно попалось на глаза в Катакамасе.