Здесь каждая большая деревня имела школу. За несколько месяцев до моего приезда сюда воздушным и морским путем прибыла созданная правительством «Культурная комиссия по Москитии», которая проделала полезную работу. В Москитию приехало достаточно учителей ладино и морено, привлеченных повышенной оплатой и предоставлением широких полномочий. Однако были и подлинные энтузиасты своего дела, подобно моему другу дону Оскару из Эль-Карбона. Для них всех я был первым иностранцем, посетившим эти края, и встречали меня приветливо, даже, можно сказать, с благодарностью за то разнообразие, которое я внес в их жизнь. В Кокобиле к моим услугам также оказался просторный домик школы.
На следующее утро, когда я хотел уже уходить, в дом вошел крепко сложенный морено с небольшим прорезиненным мешком за плечами, чтобы немного отдохнуть в гостях у учителя. Это был один из тех почтальонов, которые раз в неделю выходят из Трукильо, чтобы буквально обежать все побережье Москитии. Ибо расстояние до большой деревни Кауркира у лагуны Каратаска, последнего значительного населенного пункта перед границей с Никарагуа, превышающее 250 километров, они преодолевают в зависимости от погоды за шесть или семь дней, двигаясь не только днем, но и прихватывая часть ночи. Только вышедшие из берегов реки, случается, нарушают расписание их прихода. В Гондурасе лишь морено способны на такое напряжение. Я назвал почтальону свое имя и спросил, нет ли в его мешке чего-нибудь и для меня. Этого он не мог сказать, так как был неграмотен. Почту разбирают в пунктах назначения учителя, старосты или миссионеры. Однако он согласился раскрыть мешок, и я нашел в нем все, что было адресовано мне на Туси. На редкость счастливое утро!
Впрочем, я и законным путем получил бы свою почту в этот же день. Незадолго до захода солнца я уже входил в факторию Туси, почтальон же прибыл туда еще днем. Выйдя из Кокобилы, мы двигались все тем же однообразным плоским берегом. Не прошло и двух часов, как мы достигли широкого устья Рио-Платано, или Плэнтин-ривер, то есть Банановой реки. По обе стороны реки располагались селения, и перевозчика долго искать не пришлось. Однако тут завязался жестокий спор. Видя перед собой иностранца. (а иностранцы, как известно, — богатые люди), он решил заработать сразу на несколько дней вперед и потребовал с меня ни больше ни меньше как полтора золотых песо, что соответствует доллару, или трем лемпирам в местной валюте. Пас не проявлял большой охоты поддерживать меня в этом торге. На мое счастье, вмешался один посторонний, невысокого роста, очень подвижный человек, и с его помощью плата за перевоз была назначена в умеренных пределах.
Мой спаситель оказался учителем школы, которая недавно была создана в селе, лежащем в одном дне пути от моря вверх по Рио-Платано. Он спустился по реке в Плаплаю, чтобы закупить у испанца продовольствие и другие припасы на несколько недель. Ибо немногочисленные мискито и пайя в его деревне мало что могли предложить.
— Заходите ко мне, доктор, когда поедете обратно, — сказал он. — Мы поедем с вами вверх по Рио-Платано к большим подземным порогам, о которых здесь столько рассказывают. Я сам пока еще не смог выбрать для этого времени. Это принесет пользу географии. Я ведь тоже большой друг географии!
Снова я видел перед собой энтузиаста. Итак, нужно было забраться в самые глухие уголки Гондураса, чтобы встретиться с ним! В столице с ее министерствами я ни от кого не слыхал таких речей. Я пообещал дону Родольфо Мартинесу, как назвал себя учитель, сделать все возможное, чтобы попасть к нему. И уже в седле я ломал себе голову над тем, как же мне ухитриться включить в свою программу все эти новые приглашения, которых с каждым днем становилось все больше.
Вскоре мы уже слезали с лошадей у широченной горловины, через которую лагуна Бруса сообщается с морем. Мы ненадолго задержались по пути в деревни Плантинг, чтобы наскоро выпить по чашке кофе. Там к нам присоединились два молодых человека, — один мискито, другой морено. Последний прибыл сюда с юга Никарагуа, из Блуфилдса, искать работу на банановых плантациях. Несколько недель шел он пешком вдоль побережья. Мы уже встречали немало таких путников. В Никарагуа, с тех пор как «Юнайтед фрут» и там бросила свои плантации из-за болезни ристаний, свирепствовала безработица. Теперь люди перебирались на ее плантации в западный Гондурас. А если и там не найдется работы, придется шагать дальше, в Гватемалу. Сколько бы ни говорили о тамошних тяжелых условиях работы, все же была надежда, что там удастся заработать кусок хлеба и получить какой-нибудь приют. Такие путники не гнушались в пути никаким случайным заработком. Этот молодой парень взялся вместе с мискито переправить меня через лагуну в Туси. Преодолеть горловину с лошадьми было невозможно, она была еще шире, чем устьевые рукава Рио-Негро, — лишь смутно виднелся противоположный берег, — и течение было еще сильнее. Итак, Пас получил расчет, и мы, забыв о наших неоднократных маленьких стычках, дружески пожали друг другу руки.
Здесь на песчаном мысочке не было деревни, только росла небольшая роща кокосовых пальм (кокаль) да стоял легкий домик «гвардии» — поста для проверки прохожих иностранцев и немногочисленных судов. Но, поскольку в лагуну лишь раз в две или три педели заходило какое-нибудь суденышко, а с иностранцами одни только хлопоты да недоразумения, — домик пустовал. Мы не слишком огорчились отсутствием постового и не собирались его разыскивать. Напрасно я искал вокруг маяк или какой-нибудь другой навигационный знак у входа в лагуну. За весь свой поход вдоль берега я не видел ни одного такого знака, и в прежних моих плаваниях по этим морям, насколько помнится, маяки не попадались мне на глаза. Гондурасское побережье принадлежит к числу самых бедных маяками во всей Центральной Америке. Впрочем, в темноте никакое судно и не рискнуло бы идти через мели, а трассы океанских сообщений проходили далеко за горизонтом.
У парня из Плантинга в укромном месте была спрятана лодка. Мы забрались в нее и под палящим полуденным солнцем поплыли через горловину, держа курс на лагуну. Я сунул руку в воду и испугался. Потом, достав термометр, измерил температуру воды. Она равнялась 33,2 градуса, на три градуса выше, чем температура воздуха! Темп работы гребцов соответствовал этой атмосфере. Но я их не торопил: меня вполне устраивало, если я к вечеру попаду в Туси, тем более что моя почта уже лежала у меня в кармане. Теперь было время прочесть ее не торопясь. Ничто не мешало мне, и даже солнце уже не причиняло никакого беспокойства. Лишь время от времени я отрывался от чтения, когда шлепалась в воду черепаха с какой-нибудь торчащей со дна коряги или красивые цапли проносились над желтой от ила, почти неподвижной водной гладью, или семейка бурых сирен — мои сопровождающие называли их «манатис» — лениво упражнялась в нырянии.
Мы подъехали по пути к узкой песчаной косе, чтобы прихватить несколько молодых кокосовых орехов. Пальмы росли. здесь тысячами. С тех пор как я вышел у Лимона к побережью, ядра кокосовых орехов и кокосовое молоко составляли наиболее существенную часть моего рациона. Коса в большей своей части была настолько узка, что сквозь пальмы виднелся океан. Встречались места, где ширина не достигала и 30 метров, и пальмы росли всего лишь в два или три ряда. Суши издали не было видно, только деревья, словно фата-моргана, маячили над водой. Это была необычайная, неправдоподобная картина: стройные, слегка изогнутые стволы с живописными кронами, будто вырезанные ножницами силуэты, вырисовывались на фоне стекляневшего густого воздуха над бирюзово-синим морем, а на переднем плане в резком контрасте красок расстилалась желто-бурая илистая лагуна.