Когда наша лодка подошла к причалу, в фактории Туси вспыхнуло несколько электрических лампочек. С самого Катакамаса мои вечера озарялись только сосновыми лучинами, керосиновыми лампами или моими собственными свечами. Ритмично постукивал дизель небольшой электростанции. По соседству с нами у пристани я заметил несколько длинных пирог с подвесными моторами. Над водой на сваях возвышался большой жилой дом с красной крышей из гофрированного железа. На суше стояло еще с полдюжины зданий, в которых размещались магазины, склады, мастерская и квартиры рабочих. А вокруг были все те же пальмы в их утомительном однообразии. Идя по деревянным мосткам, я подсчитал, что из Данли я вышел ровно сорок дней назад.
В передней большого дома я наткнулся на коренастого, хорошо одетого, цветущего господина средних лет, рядом с которым я выглядел бродягой. Это и был властелин королевства Туси. Ему принадлежала почти вся коса с чуть ли не сотней тысяч кокосовых пальм, целый парк джипов, тракторов и грузовых автомашин для подвоза орехов к фактории, собственный пароход для доставки копры в ближайший крупный порт, магазины и ларьки здесь и в Брусе, по ту сторону лагуны, а также склады в нескольких деревнях вверх по Рио-Патука, которая, впадая в лагуну на востоке одним из своих рукавов, поставляла ей огромные массы воды. Он почти монопольно скупал все продукты, какие можно было купить на берегах этой реки, и владел целой флотилией лодок для их перевозки. В одном из банановых центров на западе страны у него был большой дом — приличествующий миллионеру особняк. Фамилия этого кокосового короля весьма распространена у подножия Пиренеев на юге Франции. Она упоминается также в истории вест-индских пиратов. Однако основной район разбойничьей деятельности его предков лежал не здесь, а дальше к северу, на полуострове Юкатан.
ЭЛЬДОРАДО МОРСКИХ РАЗБОЙНИКОВ
Клади Бруэр был, пожалуй, самым известным морским бандитом на гондурасской части Москитового берега. В период между 1650 и 1660 годами он частенько наведывался сюда. Его прозвище Блади — Кровавый говорит о том, что среди своих коллег по пиратскому ремеслу он не отличался мягкосердием. Тем не менее он удостоился такой чести, как присвоение его имени одной из крупнейших лагун этого побережья и всей Центральной Америки. Англичане назвали его излюбленное убежище лагуной Бруэра — Бруэрс-лагун, а испанцы сократили это наименование до Брус.
Убежище было выбрано неплохо. Лагуна имела три входа и, следовательно, столько же запасных выходов. Самым удобным был вход через основную горловину, которая глубже, чем пролив напротив устья Рио-Негро: даже в сухой сезон ее глубина достигает шести-семи футов. А большего для маленьких быстрых разбойничьих судов и не требовалось. Еще легче было им входить в глубокие устья могучей реки Патука. Кроме того рукава, который впадает в лагуну, у этой реки есть еще другой, более крупный, расположенный дальше к востоку, впадающий непосредственно в море. Это создавало идеальные возможности ускользнуть от преследования. А если даже преследователи поставили бы засады у обеих устьев, оставался еще третий путь. От Патуки тянулся узкий проток, связывающий ее с водным лабиринтом лагуны Каратаска. Правда, теперь этот проток заилился, и только в самые богатые осадками годы случается, что текучая вода промывает его насквозь. А кто добрался благополучно до лагуны Каратаска, тот может считать себя в безопасности. Попробуй-ка разыскать в этой путанице водоемов и островов, заливов и протоков небольшое суденышко, укрывшееся под стенами тропических зарослей!
В течение следующих недель я изъездил лагуну вдоль и поперек. С кокосовым королем, который оказался весьма неразговорчивым субъектом, я расстался на следующее же утро. Принятие душа в его тесной ванной комнате навело меня на размышления о гигиене белого человека, как ее понимал мой хозяин. Вот я стою на решетчатом настиле под струйками воды, поднятой насосом из лагуны, когда на полшага ниже сама эта лагуна плещется под ногами и всей своей огромной ширью приглашает к купанью… Перед самым завтраком вдруг представилась возможность попасть в Брус: туда возвращалась лодка, которая могла забрать и меня. И поскольку мой отягощенный миллионами хозяин меня не задерживал и даже настойчиво советовал мне воспользоваться представившимся случаем, я так и поступил. А между тем случай-то был вовсе не редкий, ибо расстояние между Туси и Брусом, иными словами, ширина лагуны с юга на север была не так уж велика, всего лишь около десяти километров. От восточного до западного берега расстояние по крайней мере вдвое больше, а если считать длинный «аппендикс» у северо-восточной оконечности, то и втрое.
Гребцы работали не спеша, и переправа продолжались два часа. Вода была гладкой, как зеркало. Лишь и сродней части лагуны чувствовалось сильное течение из устья Патуки. Бесчисленные плавучие острова под иных гиацинтов (Eichhornia speciosa) с большими ложкообразными листьями и красивыми фиолетовыми цветками плыли по течению из реки к выходу в море. Эти острова были сплетены достаточно плотно, чтобы на них могли садиться цапли и еще какие-то болотные птицы величиной с журавля. Вдали на западе из воды возвышалось несколько скалистых островков. За ними виднелись цепи высоких гор, уходящих в глубь суши, по ним проходит водораздел между реками Платано и Паулая. Далеко-далеко над морем еще была различима Сахарная голова. А впереди южный берег лагуны уже приобретал очертания и обнаруживал признаки жизни. Селение Брус предстало передо мной в виде трех обособленных комплексов, разделенных бухтами. Слева располагалась его основная часть, посередине стояло несколько ветхих свайных домишек, а справа находился лесопильный завод. Его железная труба, несколько покосившаяся от ветра, да еще маленькая деревянная колокольня миссионерской церкви в самом селении были самыми высокими строениями, которые мне довелось увидеть во всей Москитии. В семье миссионеров, занимавших большой дом, я нашел радушный прием. Для защиты от москитов дом был полностью обтянут тонкой железной сеткой.
После двухдневной остановки я снова был в пути. Мне не терпелось посмотреть, что представляют собой ли утренние районы Москитии. Ведь до сих пор я ознакомился только с ее приморьем. Эта полоса была самой населенной и в какой-то степени хозяйственно и освоенной. Однако и в глубине суши, на удалении до восьмидесяти километров от берега моря, по рекам и в саваннах рассредоточение жили москито. Да и лагуны стоили того, чтобы ознакомиться с ними основательно.
В Брусе при помощи сведений, полученных от местных жителей, я смог наконец уточнить свою дальнейшую программу. Я имел возможность удлинить свои маршруты во всех направлениях, ибо шла только первая половина августа, а вернуться в нагорье мне нужно было к середине ноября, чтобы не застрять на побережье, когда начнутся самые обильные дожди. Позднее переправа через реки станет невозможной. Но и на обратный путь я запланировал немало интересных отклонений в стороны от основного маршрута.
Хозяин дома, в котором я остановился в Брусе, принадлежал к религиозной секте гернгутеров. У него была чисто немецкая фамилия, однако языка своих предков он уже не знал. Его брат несколько лет назад основал первое в Москитии медицинское учреждение, состоящее из амбулатории и маленькой лаборатории. Этот врачебный пункт находится километрах в сорока по прямой вверх по Патуке, возле деревни под названием Ауас. А дальше к востоку по побережью, в деревне Кауркира, расположенной в 110 километрах по прямой от Бруса, у лагуны Каратаска, находится самая отдаленная миссия на гондурасской земле. Другие расположены уже по ту сторону границы с Никарагуа.
— Я немедленно с ними переговорю, — сказал мне хозяин, принявший живое участие в моих планах, когда мы вместе разрабатывали мой маршрут. — У них вы сможете на время остановиться и через них достанете новых носильщиков. Здесь вам придется везде прибегать к услугам носильщиков. Три человека заменяют одного мула. Но здешние жители неохотно идут в незнакомую местность. А на наших станциях вам помогут достать новых.
— Это замечательно, — ответил я. — Очень вам благодарен. Но разве у вас есть телефон?
Он рассмеялся.
— Нет, телефона вы не найдете во всей Москитии, так же как не найдете ни одного телеграфного столба, ни одной дороги, сооруженной властями, ни одного моста, словом, ничего такого, что служит средством сообщения. В прошлом году власти в Ирионе обложили все население дополнительным налогом, предназначенным для сооружения первой в нашей истории проезжей дороги. Взымали от одной до пяти лемпир с души, в зависимости от состояния. Куда девались эти деньги, нетрудно сообразить. Во всяком случае на дорожное строительство из них не пошло ни цента.