Однако если люди, передвигаясь по болотам, придерживались таких вот «дорог», то лошади, как я заметил, когда на некоторых участках пути ездил верхом, ими пренебрегали. Да и как им было догадаться, что какие-то покрытые водой следы в иле, посреди необозримого плоского пространства, обозначают трассу сообщений, ведут в определенном направлении и к определенной цели! Лошади шли через травяные заросли и через суампус как угодно, но только не по «дороге». Они тоже были привычны к болотной жизни. Только в силу своего большого веса они двигались по болоту с еще большим трудом и еще медленнее, чем люди, и тут уж было выгоднее идти пешком. Вообще европейцу трудно заставить себя сесть на истерзанные спины этих лошадей, представляющие собой сплошную кровяно-гнойную массу ссадин и дикого мяса. Мискито по отношению к лошадям, по-видимому, лишены чувства сострадания. Подстилкой под седло служили несколько горстей травы, а сами седла сооружались кое-как из старых мешков и всякого тряпья, прикрученных жесткими ремнями. Да и кавалерийским искусством мискито не могли похвастаться.
Добравшись до Рио-Крута, я оказался перед «фактической» границей. Досюда удалось «победно» продвинуться «ники» — никарагуанским солдатам — во время пограничной войны 1937 года, и с тех пор они не отступили ни на шаг. В этом мне и хотелось убедиться собственными глазами. Дело в том, что в Тегусигальпе по-прежнему считают, что суверенитет Гондураса распространяется на всю территорию вплоть до Рио-Коко, хотя все понимают, что практически земля потеряна, и непрерывно на это жалуются. И вот теперь я проплывал на лодке мимо постов никарагуанских солдат. Когда я останавливался у какого-нибудь селения на том берегу, они демонстративно поднимали свой государственный флаг, чтобы редкий гость — иностранец мог принять к сведению фактическую границу и рассказать о ней другим. Разумеется, жителям обоих берегов реки не было до этой границы никакого дела. Их поля располагались и по ту сторону, и по эту, точно так же как и торговые пункты, и «ники» не вмешивались в их дола. Гондурасских солдат или пограничной стражи на реке не было. Однако когда «Культурная миссия» пожелала по ту сторону реки основать школу на территории, подлежащей гондурасскому суверенитету, тут уж «ники» не стерпели и перешли к рукоприкладству.
Таким образом, только на гондурасском берегу удалось соорудить несколько примитивных школьных зданий. Посетив их, я искренне посочувствовал учителям. Кругом была первозданная глушь. Здесь, в этом самом дальнем закоулке страны, не было вообще никаких дорог. Единственным путем сообщения с внешним миром для них, как и для коренных жителей, служила река. Река была и единственным украшением ландшафта, видимым с их маленькой поляны в галерейном лесу, и местом купания, и источником питьевой воды, и средством общения учителей между собой. По реке же, двигаясь сначала вверх по течению, потом по ее притокам, потом по илистым тропам через суампу и наконец через лагуну Каратаска, можно было за несколько дней добраться до Кауркиры, чтобы закупить припасы и повидаться со свежими людьми. Так поступали местные жители. Это же предстояло и учителям, если они не хотели окончательно одичать. Жизнь на этих уединенных форпостах просвещения требовала немалого напряжения сил и большой твердости духа. Когда я завернул как-то к одному еще очень юному учителю, который раньше жил в столице, он заплакал от радости, и я отнюдь не смеялся над его слезами. И мне нелегко было снова оставить его в одиночестве. Никогда не забуду, как он стоял на высоком берегу и махал мне на прощание рукой с выражением смертельной тоски и безнадежности.
Единственным утешением для этих пионеров школьного дела могло служить доброе, радушное отношение малочисленных местных жителей. Я повидал их всех, живущих здесь в Умуру, Батикере, Тубурусе, Сакулае и Тикиварае, за исключением тех, кто во время моего посещения был где-нибудь на полях. Ибо кто из них пожелал бы пропустить такое редкое событие, как приезд постороннего, тем более иностранца? Они казались мне выходцами из какого-то давно исчезнувшего мира.
— Amigo, que tai (Друг, как дела)? — с таким приветствием, составленным из немногих известных им испанских слов, подходили они ко мне, сияя от радости. Они приносили бананы, яйца, рис. От той малости, что у них была, они были рады отдать последнее прохожему чужестранцу, который для них был настоящим гостем. У одной из хижин хозяйка энергично поманила нас к берегу реки, где рос сахарный тростник, и торжественно вручила мне два толстых стебля.
— Presente (Подарок), — сказала она, радостно улыбаясь.
Я принимал все эти дары, ибо люди дарили от души, и отказаться — значило нанести обиду. В качестве ответных подарков я раздавал, насколько позволяли мои запасы, таблетки от малярии, и без сожаления раздарил почти весь свой атебрин. Здесь в нем была большая нужда, ибо малярия собирала в Москитии богатые урожаи. Во влажных береговых лесах мошкара водилась в таком количестве, что порой нам приходилось непрерывно размахивать ветками, защищаясь от нее.
Моя единственная встреча с гондурасскими солдатами-пограничниками произошла в Канко, деревушке из пятнадцати хижин, стоявшей у ручья с широкой болотистой поймой близ низовий Рио-Крута. Коменданте с очень самоуверенными манерами встретил меня потоком празднословия, весьма скудным ужином и совсем уж микроскопическим количеством кофе, приготовленного в маленьком пузатом кофейнике. За все это, верный традиции своих земляков, он взыскал с меня грабительскую цену. Он был ладино и прибыл сюда из нагорья, но уже давно жил в Москитии и рассматривал себя ее самодержавным повелителем.
— Я совершенно независим от властей в Тегуке, — хвастал он. — Они ни черта не беспокоятся о своих гарнизонах на побережье — ну и нам на них наплевать. Военная оборона и защита национальных интересов Москитии — это задачи, которые мы, коменданте, решаем вполне самостоятельно, — добавил он, исполненный важности.
— А кто поставляет вам солдат? — осведомился я.
— Мы вербуем их сами сроком на один год, и платим им тоже сами.
У меня хватило такта не спросить, откуда коменданто берут на это средства. Я уже знал, что свои издержки они покрывают за счет жестоких поборов с местного населения. Мой собеседник пользовался у мискито но лучшей славой. Сидя напротив, я глядел ему в лицо, и у меня складывалось впечатление, что ему не зря приписывают не одно убийство.
Но я спросил о другом:
— А велик ли у вас гарнизон?
Он немного замялся, но быстро оправился и внушительно заявил:
— Здесь, в Канко, под моим началом находится в настоящее время четыре человека, но часто бывает и шестеро. Еще двое постоянно находятся на посту у устья Круты. Они там на самообеспечении, — дополнил он, великодушно предоставив мне самому догадываться, как практически осуществлялось это самообеспечение.
Такова была здешняя «могучая военная оборона». В Кауркире располагалось еще около дюжины солдат с начальником. Больше никаких воинских сил в Москитии я не встречал. Воображаю, как бы выглядела защита национальных интересов, если бы «ники» вдруг в самом деле всерьез задумали продолжить свое продвижение.
Весь вечер этот властолюбивый солдафон расписывал мне свои подвиги и хвастался своими неограниченными полномочиями. А я пропускал мимо ушей его болтовню и думал о своем, глядя вдаль, где через равномерные промежутки времени вспыхивал во тьме световой луч. Его посылал небольшой автоматический маяк, установленный на восточном берегу устья Круты. Конечно же, он принадлежал не Гондурасу, а Никарагуа. У этого участка побережья движение судов было несколько более оживленным: через портовый городок Кабо-Грасьяс-а-Диос шел вывоз бананов и древесины. Кроме того, «ники» более интенсивно, чем гондурасцы, занимались ночным ловом рыбы. Как давно уже я не видел мигающего маяка!
Из Канко до Кауркиры можно добраться за неполный день пути. Сюда я пришел из Кауркиры через труднопроходимую заболоченную саванну, а теперь шел обратно по длинной косе лагуны Каратаска. Во время сильных ураганов в 1935 и 1941 годах низкие береговые дюны были прорваны разбушевавшимся морем, и вся саванна вплоть до Канко оказалась под водой. Еще и сейчас были заметны последствия этой катастрофы: изменившаяся растительность, множество борозд, по которым стекала нахлынувшая вода, теперь давно уже опресненная дождями. Большая деревня Яманта (или Дьяманта), разрушенная наводнением, так и не была восстановлена, и уничтоженные бурей большие кокали не были заменены новыми посадками. Правительство палец о палец не ударило, чтобы помочь пострадавшим, во всяком случае в этих местах. Горсточка уцелевших жителей влачила в высшей степени жалкое существование в пяти убогих хижинах, стоящих посреди болота. Они опустили руки и покорно ждали очередного бедствия. На меня они смотрели как на существо из другого мира. Нет, сюда не забредал еще ни один из белокожих чужестранцев…