Что за этим следовало, можно было бы назвать дьявольски увлекательным спортом, только термин «спорт» кажется мне неуместным в применении к охоте. Со стремительностью пушечного ядра легуан срывался вниз, плюхался в воду, вздымая брызги и, казались, был таков. Но еще в тот момент, когда он падал, другой охотник бросался вниз головой на то место, куда предположительно должен был нырнуть легуан. Оба — и охотник, и животное — на какие-то мгновения, а иногда и более чем на минуту, скрывались во взбаламученном илистом потоке. Наблюдатели сгорали от напряжения. Поймает или нет, будет мясо или придется поститься? Но почти во всех случаях охотник с победным смехом появлялся над водой, держа обеими руками гладкий хвост бешено извивающейся ящерицы. В ожесточенной борьбе, когда вплавь, когда ступая по дну, он тащил свою добычу к лодке. Остальные подхватывали животное и втаскивали на борт. С живым легуаном справиться нелегко: у него огромная сила, и к тому же он опасно кусается.
Если пойманное животное предназначалось к безотлагательному съедению, тогда Рафаэль, наш повар, уже держал наготове мачете, чтобы прикончить его одним ударом. Будет чем полакомиться, торжествовала команда. Как только мы находили удобное место для ночлега, четверо других гребцов приносили жерди и листья для чампы — навеса от дождя, а Рафаэль принимался за приготовление кушанья. Прежде всего он обжаривал забитую ящерицу над костром, чтобы растрескалась ее чешуйчатая кожа, затем снимал ее при помощи мачете и разделывал тушу. Особенно вкусным считалось мясо самок — они жирнее, чем самцы. Куски мяса, в полкило каждый, с гарниром из дымящегося риса — это было роскошное блюдо. Удачливый стрелок или ловец получал в виде премии конец хвоста. Он самолично обжаривал этот лакомый кусок на углях и с наслаждением съедал его на зависть всем остальным.
Ну, а если у нас уже имелся дневной запас мяса — бывало, по пути удавалось набить острогой рыбы или подстрелить какого-либо зверя, — тогда легуанов мы брали в запас. При этом их самым жестоким образом связывали. Хранить их мы могли только живьем, ведь мясо в жаркой и влажной тропической атмосфере очень быстро портится, а для вяления или засолки у нас не было времени в этом напряженном путешествии.
Все члены команды были замечательные, дружные парни. Даже угрюмый Васикин — так звучало в произношении мискито имя Вашингтон, которое он сам для себя избрал, — временами веселился, как дитя. Опасности и трудности были для этих людей чем-то само собой разумеющемся: они либо их вовсе не замечали, либо преодолевали играючи. Даже в борьбе с речными порогами они не теряли хорошего настроения.
Поразительно, как даже на самых отчаянных водоворотах и водопадах всегда все обходилось благополучно, хотя зачастую наша судьба висела на волоске. Индейцы словно обладали каким-то безошибочным чутьем, которое подсказывало им, куда направить лодку, какой прием применить в тот или иной момент, между какими камнями искать опоры для шестов, в какой валун упереться ногой. Нам приходилось преодолевать раудалес в несколько сот метров длиной. Река разветвлялась на несколько рукавов, разделенных гладко отшлифованными выступами скал. Вода цвета бутылочного стекла неслась сквозь узкие каменные ворота могучим потоком, пенилась, натыкаясь на преграды, словно вскипевшее молоко, разбивалась на тысячи брызг о мощные каменные барьеры, неслась с шипением и грохотом мимо скалистых берегов, клокотала и бурлила, соскакивала со ступени на ступень, подпрыгивала на бесконечной череде невидимых препятствий, кувыркались, образовывала карусели, омуты и спады и не желала ни на секунду замедлять свой бешеный, безудержный бег, от которого захватывало дыхание.
Шесты глубоко вонзаются в бурлящий поток. Беда, если они пройдут мимо цели, не найдут опоры в перекатывающихся донных валунах или на гладко отшлифованных плоских камнях. Но нет, точка опоры найдена, и вот теперь руками, грудью, всем телом навались на шесты, чтобы они пружинисто изогнулись, и продвигай вперед узкий челн, медленно, сантиметр за сантиметром. Или уже не хватает силы? Напор воды стал слишком велик? Тогда дружно прыгай за борт, смотри только, чтобы при этом не перевернулась бескилевая пирога, лезь по грудь и по шею в бурлящий поток. Только Васикин, самый опытный из всех, остается в лодке, у кормы, и правит коротким веслом. А я сижу и как заведенный вычерпываю воду тыквенным полушарием, оберегаю свои дневники и альбомы зарисовок, инструменты и фотоаппараты. Все время то какой-нибудь предмет из моего багажа грозит свалиться за борт, то шест хочет уплыть, то банановая гроздь готовится к бегству, воспользовавшись тем, что поток несется мимо вровень с бортом. Мне приходится с проворством кошки бросаться то туда, то сюда.
— All hands! — кричит длинный, как жердь, Ноель (что означает рождество), перекрывая рев потока.
Все подхватывают лодку, упираются плечами в скользкие борта. Роберто, заходи с носа! Толкай лодку влево, чтобы нам выбраться из этой проклятой карусели! Рафаэль! Доминго! Заходите с другой стороны! Привязывайте канат к носу! Давайте с ним вперед, заходите дальше, метров на двадцать, на тридцать! Вон там, между камней, какой-то полузатопленный куст. Хватайся крепче, за него ловчее держаться, чем за гладкие мокрые камни!
Подтягиваясь руками, они продвигаются вдоль кустарника. Теперь надо преодолеть глубокую, бурлящую быстрину. Они с головой уходят под воду. Но длинный крепкий канат не выпускают из рук. Затем они попадают под водопад, который низвергается им на голову, из расселины меж камней, словно из мельничного желоба. Теперь снова вперед, где вброд, где вплавь, среди нагроможденных у берега каменных обломков высотой в человеческий рост. Канат заброшен вокруг ствола ближайшего дерева, он натянулся, как струна. Слава богу! Если канат выдержит, лодку уже не снесет назад, в середину бешено несущегося потока. Роберто и Ноель теперь тоже пробираются вперед, хватаясь за натянутый канат. Держите крепко, эй, вы, на берегу! Теперь и мы а Васикином прыгаем в воду, упираемся сзади в корму. А спереди все четверо тянут изо всех сил… Ну вот и готово дело!
На всех этих раудалес я никогда не слышал от людей ни единой жалобы, ни разу не видел на их лицах и тени усталости, хотя их мускулы часто были напряжены до предела, напор воды вырывал у них дно из-под ног, галька и острые обломки до крови ранили ступни и лодыжки, а их дыхание порой звучало, как пыхтение старого паровоза. Правда, с такими авралами плавание не могло длиться слишком долго: шесть-семь часов хода в день вверх по реке были уже значительным достижением. Конечно, в промежутках между стремнинами всегда тянулись плесы с более спокойным течением, где можно было без особого напряжения идти на шестах или веслах. Но на таких участках появлялись — другие заботы: нужно было попутно охотиться и ловить рыбу, запасать листья дикого банана для навеса на предстоящей ночной стоянке на тот случай, если вечером их не окажется поблизости. Кроме того, возникала необходимость подъезжать то к одному, то к другому берегу, чтобы я мог отбить образцы и определить, какие горные породы слагают берег, разглядеть вблизи какое-нибудь растение, сфотографировать что-нибудь или зарисовать дальнюю перспективу.
В мою программу входило также обследование некоторых притоков. В первую очередь меня интересовала Рио-Гуасипини: говорили, что на ней встречаются следы старых, давно исчезнувших, неизвестно кому принадлежавших поселений. Нам уже попадались по пути скалистые островки, где на камнях были высечены какие-то странные древние изображения. На Гуасипине я действительно нашел следы поселений в виде разбитого кухонного инвентаря из камня и одичавших культурных растений. Это было радостное открытие. Однако для продвижения Гуасипин была, пожалуй, самым утомительным участком на всей трассе нашего путешествия. И если бы Васикин не подстрелил здесь большую древесную куру, мои спутники сочли бы это отклонение от маршрута самым бессмысленным и ненужным, ибо мои «камни» не внушали им ни малейшего почтения. Никаких дорог в необитаемом бассейне Рио-Платано, разумеется, не было. Путями служили реки — насколько глубина позволяла на лодке подняться вверх — и их русла, когда можно было двигаться только пешком.