– Послушай, М.!
Я отстал и шёл в пяти-шести шагах позади М.
– Что такое?
– Может, и нам податься в Токио?
– Да, неплохо бы.
И М. стал весело насвистывать «Типеррэри».
День в конце года
…Я шёл по крутому берегу, унылому, поросшему смешанным лесом. Под обрывом сразу начиналось озеро. Недалеко от берега плавали две утки. Утки, по цвету похожие на камни, обросшие редким мхом. Я не испытывал к этим птицам какой-то особой неприязни. Но отталкивало их оперение, слишком уж чистое, блестящее…
Этот сон был прерван дребезжащим звуком, и я проснулся. Видимо, дребезжала стеклянная дверь гостиной, смежной с кабинетом. Когда я писал для новогодних номеров, приходилось даже спать в кабинете. Рассказы, которые я обещал трём журналам, – все три не удовлетворяли меня. Но тем не менее сегодня перед рассветом я закончил последний.
На сёдзи рядом с постелью чётко отражалась тень бамбука. Сделав над собой усилие, я встал и прежде всего пошёл в уборную. «Пожалуй, похолодало», – подумал я.
Тётка и жена протирали стеклянную дверь в гостиную, выходившую на веранду. Отсюда и шёл дребезжащий звук. Тётка, в безрукавке поверх кимоно, с подвязанными тесёмкой рукавами, выжимая в ведёрке тряпки, сказала мне с лёгкой издевкой:
– Знаешь, а ведь уже двенадцать часов.
И правда, было уже двенадцать. В столовой, у старой высокой жаровни началось приготовление обеда. Жена уже кормила младшего, Такаси, молоком с гренками. Но я по привычке, будто ещё утро, пошёл умываться на кухню, где не было ни души.
Покончив с завтраком, который был одновременно и обедом, я расположился в кабинете у жаровни и стал просматривать газеты. Там не было ничего, кроме сообщений о премиях компаний и продаже ракеток. Но настроение моё не улучшилось. Каждый раз, закончив работу, я испытывал странную опустошённость. Как после близости с женщиной, – и с этим уж ничего не поделаешь…
К. пришёл около двух часов. Я пригласил его к жаровне и решил сначала поговорить о делах. Одетый в полосатый пиджак К. – в прошлом собственный корреспондент газеты в Мукдене – сейчас работал в самой редакции.
– Ну как? Если есть время, может, пройдёмся? – предложил я. Теперь, когда деловой разговор был закончен, мне стало невыносимо сидеть дома.
– Да, если часов до четырёх… Вы уже заранее решили, куда мы пойдём? – спросил К. застенчиво.
– Нет, мне всё равно куда.
– Может, пойдём на могилу?
Могила, о которой говорил К., была могилой Нацумэ. С полгода назад я обещал К. показать могилу Нацумэ – любимого его писателя. Идти на могилу под Новый год – это, пожалуй, вполне соответствовало моему настроению.
– Ну что ж, пойдёмте.
Быстро накинув пальто, я вместе с К. вышел из дому.
День холодный, но ясный. На узенькой Додзаке было оживлённее, чем обычно. Украшавшие ворота ветки сосны и бамбука почти касались небольшого домика под тесовой крышей, именовавшегося помещением молодёжной организации Табаты. При виде этой улицы у меня воскресло памятное с детства ощущение близости Нового года.
Подождав немного, мы сели на электричку в сторону Гококудзимаэ. В электричке было не очень много народу. Так и не опуская воротника пальто, К. рассказывал мне, как недавно ему наконец удалось достать рукопись стихов сэнсэя.
Когда мы проехали Фудзимаэ, одна из лампочек в центре вагона вдруг упала и рассыпалась на мелкие кусочки. Там стояла женщина лет двадцати пяти, она была дурна собой. В одной руке женщина держала огромный узел, а другой ухватилась за ремень. Падая на пол, лампочка слегка задела прядь волос у неё на лбу. Женщина сделала удивлённое лицо и стала оглядывать пассажиров. У неё было такое выражение, будто она ждёт сочувствия или, уж во всяком случае, хочет привлечь к себе внимание. Но все, будто сговорившись, оставались совершенно равнодушными. Продолжая беседовать с К., я смотрел на обескураженную женщину, и лицо её казалось мне исполненным отчаяния и, уж разумеется, не смешным.
На конечной остановке мы вышли из электрички и по улице, где было множество лавок, торговавших гирляндами, направились к кладбищу Дзосикая.
На кладбище, засыпанном листьями огромных гинкго, как всегда, стояла тишина. На широкой центральной аллее, покрытой гравием, не было ни души. Идя впереди К., я свернул по дорожке направо. Вдоль дорожки за живой изгородью боярышника, а иногда за ржавой железной оградой выстроились в ряд большие и маленькие могилы. Но сколько мы ни шли, могилу сэнсэя не могли найти.
– Может быть, на той дорожке.