– Возможно.
Поворачивая назад, я подумал, что из-за ежегодной спешки с новогодними номерами я очень редко хожу на могилу сэнсэя даже девятого декабря. Но хоть несколько лет я и не был здесь, просто не верилось, что можно забыть, где его могила.
Но и на другой дорожке, которая была чуть пошире, мы тоже не нашли могилы. На этот раз, вместо того чтобы идти назад, мы пошли влево, вдоль живой изгороди. Но могилы всё не было. Мало того, я не мог найти даже те несколько пустырей, которые, я помнил, находились неподалёку от его могилы.
– И спросить не у кого… Ну что ты будешь делать!
В словах К. мне почудилось нечто близкое к насмешке. Но я ведь обещал привести к могиле, так что злиться мне не приходилось.
Нам ничего не оставалось, как снова выйти на боковую дорожку, ориентируясь на огромные гинкго. Всё напрасно. Я начал, естественно, нервничать. Но на дне моего раздражения притаилось уныние. Ощущая под пальто тепло собственного тела, – меня бросало в жар, – я вспомнил, что уже испытал однажды такое чувство. Испытал его в детстве, когда надо мной издевался один задира и я бежал домой, сдерживая слёзы.
Мы ходили до тех пор, пока наконец я не спросил дорогу у кладбищенской уборщицы, сжигавшей сухие ветки иллиция, и всё-таки привёл К. к могиле сэнсэя.
Могила обветшала ещё больше даже по сравнению с прошлым разом. Да к тому же и земля вокруг потрескалась от мороза. Не видно было, чтобы за могилой ухаживали, – на ней лежали только букетики зимних хризантем и нандин, принесённые, видимо, девятого числа. К. снял пальто и низко поклонился могиле. Но я, сам не знаю почему, теперь уже никак не мог заставить себя поклониться вместе с К.
– Сколько лет прошло?
– Ровно девять.
Так, беседуя, мы возвращались на конечную остановку Гококудзимаэ.
В электричку мы сели вместе с К., а у Фудзимаэ я сошёл один. Навестив приятеля в библиотеке Тоёбунко, я возвратился к вечеру на Додзаку.
Наступил самый оживлённый час на Додзаке. Но когда я миновал храм Косиндо, прохожих стало попадаться всё меньше. Мысленно стараясь найти себе оправдание, я шёл по ветреной улице, упорно глядя под ноги.
Под горкой Хатимандзака, что за кладбищем, опершись о ручки тележки, отдыхал её владелец. На первый взгляд эта тележка чем-то напоминала тележку торговца мясом. Но, приблизившись, я увидел сбоку во весь ящик надпись: «Токийская парфюмерная компания». Подойдя сзади, я окликнул его и стал медленно толкать повозку. Я очень недолго толкал повозку, и работа эта показалась мне, конечно, грязной. Но мне почудилось, что, напрягаясь, я преодолеваю своё состояние. Временами северный ветер начинал дуть вниз по склону. И тогда голые ветви деревьев на кладбище стонали. Испытывая какое-то возбуждение, я продолжал в этих сгущающихся сумерках сосредоточенно толкать тележку, будто сражаясь с самим собой…
Грусть Танэко
Танэко, получив приглашение на свадебную церемонию дочери приятеля мужа, некоего предпринимателя, взволнованно заговорила с мужем, уходившим на работу:
– Ты считаешь, что я тоже должна идти?
– По-моему, должна.
Завязывая галстук, муж ответил изображению Танэко в зеркале. Поскольку она отражалась в зеркале, стоявшем на комоде, он ответил не Танэко, а скорее её бровям.
– Это будет проходить в Императорском отеле?
– В Императорском?
– А ты разве не знал?
– Знал, ой – жилет!
Танэко быстро помогла мужу надеть жилет и снова заговорила о приглашении.
– В Императорском отеле будет, видимо, европейская еда?
– Само собой разумеется.
– Я могу попасть в трудное положение.
– Почему?
– Почему? Потому, что меня никогда не учили есть европейскую еду.
– А разве кого-нибудь учили?
Муж надел пиджак и фетровую шляпу и пробежал глазами лежавшее на комоде приглашение.
– Оно же на шестнадцатое апреля? – сказал он.
– Да, там значилось шестнадцатое или семнадцатое…
– Тогда есть ещё три дня. Можешь подучиться.
– Ну что ж, своди меня в воскресенье куда-нибудь!
Однако муж ушёл на фирму, оставив просьбу без ответа. Провожая его глазами, Танэко не могла не испытать грусть. Эта грусть передавалась всему её телу. У неё не было детей, и, оставшись одна, она взяла лежавшую у хибати газету и стала её просматривать, статью за статьёй, пытаясь найти то, что её интересовало. Меню она нашла, а о том, как нужно есть европейскую еду, не нашла ни слова. Как едят эту европейскую еду, ничего не говорилось. Предполагая, что об этом должно быть написано в учебнике для женской гимназии, она быстро вынула из ящика комода два старых тома энциклопедии домоводства. Эти книги сохранили ещё следы пальцев. Более того, они ещё хранили обаяние прошлого. Раскрыв их на коленях, Танэко пробегала глазами оглавление, ещё старательнее, чем когда читала роман.