(Возможно, «религия жизни» – не совсем точный перевод. На языке капп это слово звучит как «Куэмуча». Окончание «ча» соответствует английскому «изм». Корень же «куэмал» слова «куэму» означает не просто «жить», «существовать», но «насыщаться едой», «пить вино» и «совокупляться».)
– Следовательно, в этой стране тоже есть общины и храмы?
– В этом нет ничего смешного. Великий храм современной религии является крупнейшей постройкой в стране. Хотите пойти поглядеть?
И вот в один душный туманный день Рапп гордо повёл меня осматривать Великий храм. Действительно, это колоссальное здание, раз в десять грандиознее Николаевского собора в Токио. Мало того, в этом здании смешались самые разнообразные архитектурные стили. Стоя перед этим храмом и глядя на его высокие башни и круглые купола, я ощутил даже нечто вроде ужаса. Они, словно бесчисленные пальцы, тянулись к небу. Мы стояли перед парадными воротами (и как ничтожно малы мы были по сравнению с ними!), мы долго смотрели, задрав головы, на это странное сооружение, похожее скорее на нелепое чудище.
Залы храма тоже были громадны. Между коринфскими колоннами во множестве бродили молящиеся. Все они, как и мы с Раппом, казались здесь совсем крошечными. Вскоре мы повстречались с согбенным пожилым каппой. Рапп, склонив голову, почтительно заговорил с ним:
– Весьма рад видеть вас в добром здравии, почтенный настоятель.
Старец тоже отвесил нам поклон и так же учтиво отозвался:
– Если не ошибаюсь, господин Рапп? Надеюсь, вы тоже… – Тут он, видимо, обнаружил, что у Раппа сгнил клюв, и запнулся. – Э-э… Да. Во всяком случае, я надеюсь, что вы не очень страдаете. Чему обязан?..
– Я привёл в храм вот этого господина, – сказал Рапп. – Как вам, вероятно, уже известно, этот господин…
И Рапп принялся пространно рассказывать обо мне. Кажется, этими своими объяснениями он старался, помимо всего прочего, дать понять старцу, что от посещения храма в последнее время его отвлекали сугубо важные обстоятельства.
– И вот, кстати, я хотел бы вас попросить показать этому господину храм.
Милостиво улыбаясь, настоятель поздоровался со мною, а затем молча повёл нас к алтарю в передней части зала.
– Я с удовольствием покажу вам всё, – заговорил он, – но боюсь, что не смогу быть вам особенно полезен. Мы, верующие, поклоняемся «древу жизни», которое находится здесь, в алтаре. Как изволите видеть, на «древе жизни» зреют золотые и зелёные плоды. Золотые плоды именуются «плодами добра», а зелёные – «плодами зла»…
Я слушал его, и мне становилось невыносимо скучно. Любезные объяснения настоятеля звучали как старая, заезженная притча. Разумеется, я делал вид, что стараюсь не пропустить ни единого слова, но при этом не забывал время от времени украдкой озираться, чтобы разглядеть внутреннее устройство храма.
Коринфские колонны, готические своды, мозаичный мавританский пол, молитвенные столики в модернистском стиле – всё это вместе создавало впечатление какой-то странной варварской красоты. Больше всего внимание моё привлекали каменные бюсты, установленные в нишах по сторонам алтаря. Мне почему-то казалось, что мне знакомы эти изображения. И я не ошибся. Закончив объяснения относительно «древа жизни», согбенный настоятель подвёл меня и Раппа к первой справа нише и сказал, указывая на бюст:
– Вот один из наших святых – Стриндберг, выступавший против всех. Считается, что этот святой много и долго страдал, а затем нашёл спасение в философии Сведенборга. Но в действительности он не спасся. Как и мы, он исповедовал «религию жизни». Вернее, ему пришлось исповедовать эту религию. Возьмите хотя бы «Легенды», которые оставил нам этот святой. В них он сам признаётся, что покушался на свою жизнь.
Мне стало тоскливо, и я обратил взгляд на следующую нишу. В следующей нише был установлен бюст густоусого немца.
– А это Ницше, бард Заратустры. Этому святому пришлось спасаться от сверхчеловека, которого он сам же и создал. Впрочем, спастись он не смог и сошёл с ума. Если бы он не сошёл с ума, попасть в святые ему, возможно, и не удалось бы…
Настоятель немного помолчал и подвёл нас к третьей нише.
– Третьим святым является у нас Толстой. Этот святой изводил себя больше всех. Дело в том, что по происхождению он был аристократом и терпеть не мог выставлять свои страдания перед любопытствующей толпой. Этот святой всё силился поверить в Христа, в которого поверить, конечно, невозможно. А ведь ему случалось даже публично объявлять, что он верит. И вот на склоне лет ему стало невмочь быть трагическим лжецом. Известно ведь, что и этот святой испытывал иногда ужас перед перекладиной на потолке своего кабинета. Но самоубийцей он так и не стал – это видно хотя бы из того, что его сделали святым.