(Я обернулся. Конечно, никаких лилий на столе не было. Стол был пуст.)
Вот эту книгу мне принёс философ Магг. Прочтите первые стихи. Впрочем, нет. Вы же не знаете их языка. Давайте я сам прочту. Это один из томов полного собрания сочинений Токка, которое недавно вышло из печати.
(Он раскрыл старую телефонную книгу и громким голосом прочёл такие стихи:)
(Но если заглянуть за декорации, – ведь там мы увидим лишь заплатанные холсты?)
Но я не такой пессимист, как этот поэт. И пока ко мне будут приходить каппы… Да, совсем забыл. Вы, вероятно, помните моего приятеля судью Бэппа. Так вот, этот каппа потерял место и в самом деле сошёл с ума. Говорят, что сейчас он находится в психиатрической лечебнице в стране водяных. Если бы мне только разрешил доктор С., я охотно навестил бы его…
Сон
Я безумно устал. Затекли плечи, ныл затылок, да ещё и бессонница разыгралась. А в тех редких случаях, когда мне удавалось заснуть, я часто видел сны. Кто-то когда-то сказал, что «цветные сны – свидетельство нездоровья». Сны же, которые я видел, может быть, этому способствовала профессия художника, как правило, были цветными. Я вместе с товарищем вошёл в стеклянную дверь какого-то кафе на окраине. Сразу за пыльным стеклом – железнодорожный переезд с ивой, пустившей молодые побеги. Мы сели за столик в углу и начали есть что-то из деревянной чашки.
Мы съели уже почти всё, но то, что осталось на дне чашки, оказалось змеиной головой величиной с дюйм…
Этот сон тоже был явно цветным. Мой дом находился в одном из предместий Токио, в нём было очень холодно. Когда мне становилось тоскливо, я поднимался на дамбу позади дома и смотрел на рельсы, по которым ходила электричка. Рельсы, их было много, сверкали на щебне, покрытом мазутом и ржавчиной. А на противоположной дамбе стоял, опустив ветви, кажется, дуб. Это был пейзаж, который с полным правом можно назвать унылым. Но он соответствовал моему настроению больше, чем Гиндза или Асакуса. «Клин клином вышибают», – так думал я иногда, сидя на корточках на дамбе и дымя сигаретой.
Нельзя сказать, что я не имел приятеля. Это был молодой художник, писавший в европейской манере, сын богача. Видя, что я совсем утратил бодрость, он много раз предлагал мне отправиться путешествовать. «Денежный вопрос пусть тебя не беспокоит», – любезно говорил он. Но я сам знал лучше, чем кто бы то ни было, что, даже путешествуя, всё равно от тоски не избавлюсь. В самом деле, года три-четыре назад на меня напала тоска, и я, чтобы хоть на время отвлечься, решил отправиться в далёкий Нагасаки. Приехал я в Нагасаки, но ни одна гостиница мне не понравилась. Мало того, даже в спокойной гостинице, которую я кое-как нашёл, всю ночь летала тьма ночных бабочек. Я совсем извёлся, не прожил там и недели и собрался обратно в Токио…
Однажды днём, когда на земле ещё лежала изморозь, я пошёл получить денежный перевод, и, возвращаясь, почувствовал желание работать. Причина была, несомненно, в том, что, получив деньги, я мог нанять натурщицу. Но было и ещё что-то, отчего вспыхнуло желание работать. Я решил тут же, не заходя домой, пойти к М. и нанять натурщицу, чтобы завершить картину. Такое решение всегда приободряло меня, даже когда одолевала тоска. «Только бы закончить эту картину, а там можно и умирать», – подобная мысль у меня действительно была.
Лицо натурщицы, присланной из дома М., красотой не отличалось, зато тело, а главное грудь – были, несомненно, прекрасны. И волосы, уложенные в пучок, – несомненно, пушисты. Я остался доволен и, посадив натурщицу на плетёный стул, решил сразу же приступить к работе. Обнажённая женщина вместо букета цветов взяла в руки измятую английскую газету, сжала колени и, слегка повернув голову, приняла позу. Но стоило мне подойти к мольберту, как я снова почувствовал усталость. В моей комнате, обращённой на север, стояла лишь одна жаровня. Я раздул огонь до того, что обгорели даже края жаровни. Но комната ещё не нагрелась достаточно. Женщина сидела на плетёном стуле, и время от времени бедра её рефлекторно вздрагивали. Работая кистью, я каждый раз испытывал раздражение. Не столько против женщины, сколько против самого себя, – ведь я даже не смог купить настоящую печку.
И в то же время испытывал недовольство собственной мелочной раздражительностью.