– Ну да, камни, чтобы знать, где похоронен послед.
– Почему ты так решила?
– Потому что на некоторых камнях было даже что-то написано. – Женщина через плечо посмотрела на меня, выражение лица у неё было почти насмешливое. – Все рождаются с последом. Верно ведь?
– Гадости какие-то говоришь.
– А если рождаются с последом…
– ?..
– То это всё равно что щенок, а?
Чтобы женщина не продолжала, я снова стал работать. Не продолжала? Но ведь нельзя сказать, что я остался совершенно равнодушным к её словам. Я всё время чувствовал, что мне нужны суровые выразительные средства, чтобы передать нечто, присущее этой женщине. Но выразить это нечто у меня не хватало таланта. Больше того, тут было ещё и нежелание выразить это нечто. Или, может быть, это было стремление избежать такого выражения, используя холст, кисти, – в общем, всё, что употребляется в живописи. Если же говорить о том, что использовать – тут, работая кистью, я вспоминал выставляемые иногда в музеях каменные палки и каменные мечи.
Когда женщина ушла, я под тусклой лампой раскрыл большой альбом Гогена и стал лист за листом просматривать репродукции картин, написанных им на Таити. Скоро я неожиданно заметил, что всё время повторяю про себя фразу: «Это просто немыслимо». Я, разумеется, не знал, почему повторяю эти слова. Но мне стало не по себе, и, приказав служанке приготовить постель, я лёг спать, приняв снотворное.
Проснулся я уже около десяти часов. Может быть, из-за жары ночью я сполз на ковёр. Но гораздо больше меня встревожил сон, который я видел перед пробуждением. Я стоял в центре комнаты и пытался задушить женщину (причём сам прекрасно понимал, что это сон). Женщина, чуть отвернувшись от меня, как обычно, без всякого выражения закрывала постепенно глаза. И одновременно грудь её набухала, становясь всё прекраснее. Это была сверкающая грудь, с едва заметными прожилками. Я не чувствовал угрызений совести от того, что душил женщину. Наоборот, скорее испытывал нечто близкое к удовлетворению, будто занимался обыденным делом. Женщина наконец совсем закрыла глаза и, казалось, тихо умерла… Пробудившись от сна, я сполоснул лицо и выпил две чашки крепкого чая. Но мне стало ещё тоскливее. У меня даже и в мыслях не было убивать эту женщину. Но помимо своей воли… Стараясь унять волнение, я курил сигарету за сигаретой и ждал прихода натурщицы. Однако прошёл уже час, а женщина всё не появлялась, ожидание было для меня мучительным. Я даже подумал, не пойти ли мне погулять. Но и прогулка пугала меня. Выйти за стены своей комнаты – даже такой пустяк был невыносим для моих нервов.
Сумерки сгущались. Я ходил по комнате и ждал натурщицу, которая уже не придёт. И тут я вспомнил о случае, происшедшем двенадцать – тринадцать лет назад. Я, в то время ещё ребёнок, так же, как сейчас, в сумерки жёг бенгальские огни. Это происходило, конечно, не в Токио, а на террасе деревенского дома, где жили мать с отцом. Вдруг кто-то громко закричал: «Эй, давай, давай!» Мало того, ещё и похлопал меня по плечу. Мне пришлось, конечно, сесть на край террасы. Но когда я растерянно огляделся, то вдруг увидел, что сижу на корточках около луковой грядки за домом и старательно поджигаю лук. Да к тому же коробка спичек уже почти пуста… Дымя сигаретой, я не мог не думать о том, что в моей жизни были моменты, о которых я сам абсолютно ничего не знаю. Подобные мысли не столько беспокоили меня, сколько были неприятны. Ночью во сне я задушил женщину. Ну, а если не во сне?..
Натурщица не пришла и на следующий день. И я решил наконец пойти в дом М. узнать, что с ней случилось. Но хозяйка М. тоже ничего не знала о женщине. Тогда я забеспокоился и спросил, где она живёт. Женщина, судя по её собственным словам, должна была жить на улице Сансаки в Янаке. Но, судя по словам хозяйки М., – на улице Хигасиката в Хонго. Я добрался до дома женщины в Хонго, на Хигасикату, когда уже зажигались фонари. Это была выкрашенная в розовый цвет прачечная, находившаяся в переулке. Внутри прачечной, за стеклянной дверью, двое работников в одних рубахах старательно орудовали утюгами. Я неторопливо стал открывать стеклянную дверь и неожиданно стукнулся о неё головой. Этот звук напугал работников и меня тоже. Я робко вошёл в прачечную и спросил у одного из них:
– **-сан дома?
– **-сан с позавчерашнего дня не возвращалась.
Эти слова обеспокоили меня. Но я собирался спросить у него ещё кое-что. И в то же время должен был проявлять осторожность, чтобы не вызвать их подозрений, если что-то случилось.
– Да что там, она иногда уйдёт из дому и целую неделю не возвращается.
Это сказал, продолжая гладить, один из работников с землистым лицом. В его словах я отчётливо почувствовал нечто близкое презрению и, сам начиная злиться, поспешно покинул прачечную. Но мало этого. Когда я шёл по улице Хигасиката, где было сравнительно мало магазинов, то вдруг вспомнил, что всё это уже видел во сне. И прачечную, выкрашенную в розовый цвет, и работника с землистым лицом, и утюг, сверкающий огнём, – нет, и то, что я шёл навещать эту женщину, я тоже совершенно точно видел во сне сколько-то месяцев (а может быть, лет) назад. Больше того, в том сне, покинув прачечную, я так же шёл один по той же тихой улице. Потом… потом воспоминания о прежнем сне начисто стёрлись. Но если теперь случается что-нибудь, то мне кажется, что это случилось в том самом сне…