Длинноволосый начал с того, что, сняв шлем, вежливо поклонился министру двора и сказал ему:
– Меня зовут Длинноволосый, и я живу в этой стране у подножия горы Кацурагияма, именно я спас двух ваших дочерей, а самураи и пальцем не пошевельнули, чтобы усмирить Моллюска-отшельника и Земляного паука.
Услыхав это, самураи, которые до этого горделиво заявили, что именно им принадлежит заслуга в том, о чём только что рассказал Длинноволосый, покраснели и, перебивая друг друга, стали защищаться:
– Этот человек несёт несусветную ложь. Не кто иной, как мы, свернули шею Моллюску-отшельнику, не кто иной, как мы, разрушили козни Земляного паука.
Министр двора, стоя между ними, не в силах определить, кто говорит правду, переводил взгляд с самураев на Длинноволосого, а потом, обернувшись к дочерям, спросил:
– У меня нет другого способа, как узнать у вас. Кто из них ваш спаситель?
Обе девушки, бросившись на грудь отца, сказали со стыдом:
– Нас спас Длинноволосый. Доказательством может служить то, что в его длинных волосах воткнуты наши гребни, можете сами увидеть.
Действительно, на голове Длинноволосого сверкали золотой и серебряный гребни.
После этого самураям не оставалось ничего другого, как, распростёршись перед министром двора, с дрожью сказать:
– Мы совершили предательство, заявив, будто спасение ваших дочерей наша заслуга, хотя она принадлежит Длинноволосому. Примите во внимание наше чистосердечное признание и сохраните нам жизнь.
Вряд ли нужно говорить о том, что произошло дальше. Длинноволосый, получив большую награду, стал зятем министра двора, а два молодых самурая, преследуемые тремя собаками, убежали из столицы. Одно только осталось неизвестным, поскольку дело было очень давно: какая из двух сестёр стала женой Длинноволосого.
Трясина
Случилось это в дождливый день после полудня. В одном из залов картинной галереи я обнаружил картину, написанную маслом. «Обнаружил» – сказано, пожалуй, слишком сильно, впрочем, что мне мешает так именно и сказать: ведь только эта картина висела в полутёмном углу, только она была в ужасающе бедной раме; картину повесили и словно тут же о ней забыли. Картина называлась «Трясина», автор не принадлежал к числу известных. И сама картина изображала всего-навсего ржавую воду, сырую землю да ещё траву и деревья, густо растущие на этой земле; в ней не было ровным счётом ничего, на чём мог бы остановить взгляд обычный посетитель.
Странно, но художник писал столь густую растительность, совершенно не пользуясь зелёными красками. Тростник, тополя, фиги – всё это было грязно-жёлтого цвета. Какого-то гнетущего жёлтого цвета, цвета сырой глины. Действительно ли художник так видел зелень? Или ему почему-либо нравился этот цвет и он нарочно усиливал его? Я стоял перед картиной потрясённый, и этот вопрос всё время мучил меня.
И постепенно, чем больше я в неё вглядывался, тем яснее понимал, какую она страшную таит в себе силу. Особенно земля на переднем плане, – земля была написана до того убедительно, что вы явственно ощущали, как ступает по ней ваша нога, как с тоненьким всхлипом увязает по самую лодыжку в гладкой дрожащей жиже.
За небольшой картиной маслом я разглядел несчастного её художника, который стремился возможно острее показать самую суть природы. Эта жёлтая болотная растительность внушала мне такое же трагическое, такое же глубокое, рождающее восторг чувство, какое внушает всякое выдающееся творение искусства. Среди множества больших и небольших картин, заполнивших галерею, не нашлось бы ни одной, равной этой по силе.
– Вы, кажется, в восторге? – Чья-то рука хлопнула меня по плечу, и я, с таким чувством, словно меня бесцеремонно разбудили, обернулся. – Ну, как вам эта штука?
Говоривший пренебрежительно мотнул свежевыбритым подбородком в направлении картины. Модный коричневый пиджак, крепкое сложение, самоуверенный вид знатока – это был художественный критик одной из газет. Я припомнил, что уже не впервые именно этот критик вызывает во мне чувство неприязни, и очень неохотно ему ответил:
– Это шедевр.
– Шедевр?! Забавно! – Критик расхохотался, подрагивая животом.
Привлечённые его смехом, несколько посетителей, стоявших поблизости, словно сговорившись, разом посмотрели в нашу сторону. Мне сделалось ещё неприятнее.
– Забавно! Кстати, вы знаете, художник был отнюдь не из числа устроителей выставки, однако он так всё время стремился её выставить, что семья покойного упросила жюри, и её в конце концов сунули в этот угол.
– Семья покойного? Значит, автор картины умер?