– И не только в Париже. Балы везде одинаковы.
Через час Акико под руку с офицером вместе с другими гостями – японцами и иностранцами – вышла на балкон полюбоваться лунной ночью. Обнесённый балюстрадой балкон выходил в огромный парк, где росли, переплетаясь ветвями, сосны с красными фонариками на верхушках. Разлитый в холодном воздухе запах мха и палых листьев напоминал о приближающейся осени. А в танцевальном зале, на фоне драпировки из шёлкового лилового крепа, на которой были вышиты шестнадцатилепестковые хризантемы, всё так же без устали колыхались волны кружев и цветов. И всё так же подхлёстывал вихрь звуков оркестра этот людской поток.
Оживлённый разговор и смех на балконе нарушали ночную тишину. А когда в тёмном небе над соснами вспыхнул фейерверк, у всех вырвались громкие возгласы восхищения. Акико весело переговаривалась с подругами. Вдруг она заметила, что офицер, придерживавший её за локоть, задумчиво любуется спустившейся над парком лунной ночью. Акико подумала, что он страдает от ностальгии, и, заглянув ему в лицо, спросила не без кокетства:
– Вы, наверно, думаете сейчас о своей родине?
Офицер, в глазах которого по-прежнему таилась улыбка, медленно повернулся к ней. И вместо того чтобы сказать «нон», погладил её, как ребёнка, по голове.
– О чём же вы тогда думаете?
– Попробуйте отгадать.
Стоявшие на балконе вдруг снова зашумели – будто налетел порыв ветра. Офицер и Акико, словно сговорившись, умолкли, устремив взгляд в нависшее над соснами ночное небо. Там медленно гасли красные и зелёные огни фейерверка, яркими всполохами разгонявшие тьму. Фейерверк показался Акико настолько прекрасным, что ей даже стало грустно.
– Я думал о фейерверке. О том, что жизнь наша подобна фейерверку, – ответил офицер поучительным тоном, глядя сверху вниз в лицо Акико.
Осень 1918 года. Акико, ехавшая в свой загородный дом в Камакуре, случайно оказалась в одном вагоне со знакомым молодым писателем. Молодой человек положил на багажную полку букет хризантем, которые он вёз своей камакурской знакомой. Вдруг Акико – теперь пожилая замужняя дама Н. – сказала, что всякий раз, когда она видит хризантемы, ей вспоминается одна история, и подробно рассказала про бал в клубе «Рокумэйкан». Молодого человека не могли не заинтересовать эти воспоминания, услышанные из первых уст.
Когда рассказ был окончен, молодой человек без всякого умысла спросил:
– Вам неизвестно имя этого французского офицера?
Ответ был совершенно неожиданным.
– Разумеется, известно. Он назвался Жюльеном Вио.
– Значит, это был Loti. Тот самый Пьер Лоти, который написал «Госпожу Хризантему».
Молодой человек пришёл в радостное возбуждение. Но госпожа Н., с удивлением глядя на него, тихим голосом несколько раз повторила:
– Нет, Лоти он не назвался. Жюльеном Лоти он не назвался.
Ду Цзы-чунь
Это случилось весенним вечером.
Возле Западных ворот в столице Танского государства Лояне стоял юноша и безучастным взглядом смотрел на небо.
Звали этого юношу Ду Цзы-чунь. Он был сыном богача, но промотал отцовское достояние и дошёл до такой нищеты, что хоть с голоду помирай.
В те времена Лоян был цветущим городом, он не знал себе равных во всей Поднебесной. По улицам его пёстрой чередой двигались люди и повозки. В лучах закатного солнца, жидким маслом заливавшего городские ворота, проносились мимо шапочки из тончайшего шёлкового газа на головах стариков, золотые турецкие серьги в ушах женщин, многоцветные поводья на белых конях… Словно смотришь на прекрасную картину.
Но Ду Цзы-чунь, прислонившись спиной к воротам, по-прежнему смотрел безучастным взглядом на небо. Весенняя дымка расстилалась ровной пеленой, но сквозь неё уже был виден узкий полумесяц, похожий на белый шрам от звериного когтя.
«Смеркается, а у меня в животе пусто, и негде мне приклонить голову… Проклятая жизнь! Лучше броситься в реку и умереть», – вот какие мысли нестройным роем проносились в голове Ду Цзы-чуня.
И вдруг перед ним появился, словно из-под земли вырос, какой-то старик, на один глаз кривой, на другой глаз косой! Облитый лучами заходящего солнца, он отбрасывал огромную тень на ворота. Пристально поглядев в лицо Ду Цзы-чуню, старик властным голосом спросил:
– О чём ты сейчас думаешь?
– Я-то? Я думаю о том, как мне быть. Ведь у меня даже нет угла, где бы переночевать.
Старик спросил его так неожиданно, что Ду Цзы-чунь, потупив глаза в землю, неожиданно для себя дал правдивый ответ.