– Эй ты, почему сидел на вершине Эмэй-шань? – донёсся громовым раскатом с вершины лестницы голос царя Яньло. Ду Цзы-чунь хотел было сразу же ответить, но вдруг вспомнил строгий наказ старика Те Гуан-цзы: «Молчи, не говори ни слова!» И он молчал, как немой, низко опустив голову. Тогда царь Яньло взмахнул железной булавой, которую он держал в руке, и яростно завопил в таком гневе, что усы и борода у него встали дыбом:
– Да знаешь ли ты, где находишься, несчастный? Сейчас же отвечай, не то я, ни минуты не медля, заставлю испытать тебя все муки ада.
Но Ду Цзы-чунь и губ не разжал. Увидев это, царь Яньло повернулся к чертям и что-то сурово им приказал. Черти немедленно повиновались и, ухватив Ду Цзы-чуня, подняли его высоко в чёрное небо над дворцом.
А в преисподней, как всякий знает, помимо Игольной горы и Озера крови, таятся во мгле неподалёку друг от друга Огненная долина, которую зовут Пылающим адом, и море льда, именуемое Преисподней лютого холода. Черти начали бросать Ду Цзы-чуня в каждую область ада поочередно. В его грудь безжалостно вонзались ножи, огонь опалял ему лицо, у него вырывали язык, сдирали с него кожу, толкли его железным пестом в ступе, поджаривали на сковороде в шипящем масле, ядовитые змеи высасывали у него мозг, орёл-стервятник выклёвывал ему глаза – словом, его подвергли всем пыткам ада. Если начнёшь их перечислять, конца не будет. Но Ду Цзы-чунь всё выдержал. Крепко сжав зубы, он не проронил ни единого слова, ни единого звука.
Наконец и чертям надоело терзать его. Они вновь понесли Ду Цзы-чуня по чёрному небу назад, к Дворцу бесчисленных душ, и, бросив его у подножия лестницы, хором доложили царю Яньло:
– У этого грешника ничем слова не вырвешь.
Царь Яньло, нахмурив брови, погрузился в размышление и, как видно, надумав что-то, приказал одному из чертей:
– Отец и мать этого человека были ввергнуты в преисподнюю скотов. Живо тащи их сюда!
Чёрт помчался верхом на ветре и в один миг исчез в небе преисподней. Но вдруг, подобно падучей звезде, опустился вновь перед Дворцом бесчисленных душ, гоня перед собой двух скотов. Поглядел на них Ду Цзы-чунь – и кто может описать его испуг и изумление?
У этих двух жалких, измождённых кляч были навеки незабвенные лица его покойных отца и матери.
– Ну, так зачем ты сидел на вершине горы Эмэй-шань? Сознавайся сейчас же, не то плохо придётся твоим родителям.
И всё же, несмотря на эту страшную угрозу, Ду Цзы-чунь снова не дал ответа.
– Ах ты неблагодарный сын! Так, по-твоему, пускай мучают твоих родителей, лишь бы тебе самому было хорошо!
Царь Яньло завопил таким ужасным зыком, что Дворец бесчисленных душ поколебался до основания.
– Бейте их! Эй вы, черти! Бейте их, сдерите с этих кляч всё мясо, перешибите им все кости.
Черти дружно ответили: «Мы повинуемся!» – схватили железные бичи и начали хлестать двух старых лошадей без всякой пощады и милосердия. Удары сыпались дождём со всех сторон. Бичи со свистом разрезали ветер, сдирая шкуры, ломая кости. А эти старые клячи – его отец и мать, превращённые в скотов, – дергаясь всем телом от боли, с глазами, полными кровавых слёз, испускали ржание, похожее на стоны. Не было сил глядеть на это…
– Ну что! Всё ещё не сознаёшься?
Царь Яньло велел чертям на минуту опустить железные бичи и вновь потребовал ответа от Ду Цзы-чуня. А в это время обе старые лошади, с перешибленными костями, с ободранными боками, свалились перед лестницей и лежали там при последнем издыхании.
Ду Цзы-чунь был вне себя от горя, но, вспомнив наказ старика, крепко зажмурил глаза. И вдруг до его ушей почти беззвучно донёсся тихий голос:
– Не тревожься о нас. Что бы с нами ни случилось, лишь бы ты был счастлив. Это для нас высшая радость. Пусть грозится владыка преисподней, не отвечай ему, если так надо…
О, это был хорошо знакомый нежный голос его матери! Ду Цзы-чунь невольно открыл глаза. Одна из лошадей, бессильно лежавших на земле, грустно и пристально глядела ему в лицо. Его мать посреди нестерпимых мук была полна сочувствия к сыну и совсем не сердилась за то, что из-за него черти хлещут её железными бичами. Низкие люди, бывало, льстили ему, когда он был богачом, и отворачивались от него, когда он становился нищим. А здесь – какая прекрасная доброта! Какая чудесная стойкость! Ду Цзы-чунь забыл все предостережения старика. Бегом, чуть не падая с ног, бросился он к полумёртвой лошади, обеими руками обнял её за шею и, ручьём проливая слёзы, громко закричал: «Матушка!»