При звуке собственного голоса Ду Цзы-чунь вдруг очнулся. Он по-прежнему стоял у Западных ворот Лояна, залитых сиянием вечернего солнца. Подёрнутое весенней дымкой небо, тонкий трёхдневный месяц, непрерывный поток людей и повозок – всё было таким же, как тогда, когда он не полетел ещё на гору Эмэй-шань.
– Ну что? Разве ты годишься мне в ученики? Разве можешь быть даосом-отшельником? – сказал с усмешкой старик, на один глаз кривой, на другой глаз косой.
– Не могу. Не могу. И очень рад, что не могу. – Ду Цзы-чунь, с лицом, ещё мокрым от слёз, крепко сжал руку старику. – Да пусть бы даже я стал магом-отшельником! Разве можно молчать, когда перед Дворцом бесчисленных душ хлещут бичами твоих отца и мать?
– Если б ты промолчал, знай, я бы убил тебя на месте! Даосом-отшельником тебе не бывать, это ты понял. Богачом быть тебе опротивело. Кем же теперь ты хочешь стать?
– Кем угодно, лишь бы жить честно, по-человечески.
Голос Ду Цзы-чуня звучал, как никогда раньше, светло и радостно.
– Не забывай же своих слов. Прощай, мы с тобой больше не встретимся.
Те Гуан-цзы пошёл было прочь с этими словами, но вдруг остановился и повернулся к Ду Цзы-чуню:
– О-о, к счастью, вспомнил! Есть у меня маленький домик на южном склоне горы Тайшань. Дарю тебе этот домик вместе с полем. Ступай туда и поселись там. Как раз теперь персики в полном цвету, – весело добавил он.
Женщина
Облитая лучами щедрого летнего солнца, паучиха притаилась в глубине красной розы и о чём-то думала.
Неожиданно на цветок с жужжанием опустилась пчела. Паучиха мгновенно впилась в неё взглядом. В тихом полуденном воздухе ещё плыло, затухая, тихое жужжание.
Паучиха бесшумно поползла вверх. Пчела, обсыпанная цветочной пыльцой, погрузила свой хоботок в нектар, скопившийся у основания пестика.
Прошло несколько секунд мучительной тишины. На лепесток красной розы за спиной опьяневшей от нектара пчелы медленно выползла паучиха. И тут же стремительно бросилась на неё. Бешено заработав крыльями, пчела делала отчаянные попытки ужалить врага. Пыльца, покрывшая её крылья, плясала в лучах яркого солнца. Но паучиха не разжимала челюстей.
Сражение было коротким.
Крылья сразу же перестали слушаться пчелу. Потом у неё отнялись лапки. Последним несколько раз конвульсивно дёрнулся вверх длинный хоботок. Это был конец трагедии. Конец ужасной трагедии, под стать смерти человека. Спустя секунду пчела, вытянув хоботок, лежала в глубине красной розы. Её крылья и лапки были обсыпаны душистой пыльцой…
Паучиха, не шевелясь, бесшумно высасывала кровь пчелы.
Не ведающие стыда солнечные лучи, нарушая вновь вернувшееся к розе безмолвие, освещали победно-самодовольную паучиху, убившую пчелу. Брюшко точно серый атлас, похожие на чёрные бусинки глаза, сухие, с безобразными суставами, будто поражённые проказой лапки – паучиха, воплощение зла, кровожадно восседала на мёртвой пчеле.
Такая же до предела жестокая драма повторялась неоднократно и впоследствии. А красная роза, ничего не подозревая, день за днём лила в знойной духоте одуряющий аромат…
И вот однажды в полдень паучиха, будто вспомнив о чём-то, побежала между листьями и цветами розового куста и добралась до конца тоненькой веточки. Там, издавая сладковатый запах, засыхал бутон, лепестки которого скрутила жара. Паучиха начала проворно сновать между ним и веточкой. И скоро бесчисленные блестящие нити заткали полуувядший бутон и обвили кончик веточки.
Через некоторое время на летнем солнце до боли в глазах засверкал белизной будто сотканный из шёлка кокон.
Соткав кокон, паучиха отложила на дно этого хрупкого мешочка бесчисленное множество яиц. Отверстие мешочка она заткала толстыми нитями и, усевшись на эту подстилку, натянула тонкий полог, соорудив ещё один купол. Полог отгородил жестокую серую паучиху от синего полуденного неба. А паучиха, отложившая яйца, распластав исхудалое тело в своих белоснежных покоях, забыв и о розе, и о солнце, и о жужжании пчелы, лежала неподвижно, погружённая в думы.
Прошло несколько недель.
В коконе, сотканном паучихой, начали просыпаться новые жизни, дремавшие в бесчисленных яйцах. Первой заметила это одряхлевшая паучиха-мать, которая лежала в своих белоснежных покоях, не позволяя себе даже есть. Паук, почувствовав под подстилкой нарождение новой жизни, с трудом подполз и прогрыз кокон, в котором укрывалась мать с детьми. Бесчисленные паучата битком набили белоснежные покои. Или, лучше сказать, сама подстилка задвигалась, превратившись в неисчислимое множество крупинок.