– Вы Чэнь-сан? Я Ёсии.
Чэнь почти равнодушно, мельком взглянул на него:
– На сегодня достаточно, благодарю вас.
– Я недавно звонил вам…
– После этого ничего не произошло?
В тоне Чэня чувствовалась пружинящая сила, точно отбрасывающая слова собеседника.
– Ничего. После ухода врача ваша жена допоздна о чём-то говорила со служанкой. Потом приняла ванну, поела и примерно до десяти часов слушала граммофон.
– В гости к ней никто не приходил?
– Никто.
– Когда вы прекратили наблюдение?
– В одиннадцать часов двадцать минут.
Ёсии тоже отвечал чётко.
– За это время другие поезда, кроме последнего, на котором я приехал, не проходили?
– Не проходили. Ни в Токио, ни из Токио.
– Что ж, благодарю вас. Передайте привет Сатоми-куну.
Чэнь небрежно коснулся полей соломенной шляпы и, не обращая внимания на Ёсии, который застыл в выжидательной позе, со шляпой в руке размашисто зашагал по усыпанной гравием дорожке. Потому ли, что Чэнь держался слишком уж высокомерно, Ёсии, глянув ему вслед, слегка пожал плечами. Но тут же беззаботно присвистнул – мне, мол, на всё наплевать – и, по-прежнему волоча палку, пошёл в привокзальную гостиницу.
Через час Чэнь, будто со стороны, увидел себя воровски приникшим ухом к двери их общей с женой спальни, чтобы узнать, что там происходит. Внешнюю галерею, куда выходила дверь спальни, заволокла перехватывающая дыхание тьма. Лишь в одном месте виднелась светлая точка – это сквозь замочную скважину проникал электрический свет.
Сдерживая готовое разорваться от бешеных ударов сердце, Чэнь плотно прижал ухо к двери и весь превратился в слух. Но из спальни не доносилось ни звука. Безмолвие было для Чэня ещё непереносимее, ещё мучительнее. Ему казалось, что в расстилающейся перед его глазами тьме он снова ясно видит то немыслимое, что обнаружил у дома, когда шёл со станции.
…Под соснами с переплетающимися ветвями тянется покрытая росой узкая песчаная дорога. И сверкающие в небе бесчисленные звёзды лишь кое-где просвечивают сквозь сосновые ветви. О близости моря говорит лишь солёный ветер, колышущий редкие кустики травы. Некоторое время Чэнь в полном одиночестве осторожно продвигался в этой унылой тьме, вдыхая усилившийся к ночи запах сосны.
Вдруг он остановился, с недоумением всматриваясь в дорогу. И не только потому, что в нескольких шагах от него возникла кирпичная ограда его дома, – он вдруг услыхал крадущиеся шаги, доносившиеся с того места, где виднелась эта увитая плющом старинная ограда. Но сколько он ни всматривался в темноту, которую делали ещё непрогляднее сосны и трава, рассмотреть никого не удавалось. Единственное, что он сразу же установил, что шаги удаляются.
«Чепуха, разве я один имею право ходить по этой дороге?» – упрекнул себя Чэнь за подозрение, вдруг родившееся в его душе. Но тем не менее эта дорога вела к задним воротам именно его дома, и никуда больше. В таком случае… Не успел он это осмыслить, как до него вместе с налетевшим порывом солёного ветра донёсся скрип открываемой калитки.
«Странно, ещё утром я обратил внимание, что калитка заперта».
С этой мыслью Чэнь Цай, точно собака, почуявшая дичь, озираясь по сторонам, подкрался к калитке. Калитка, видимо, была заперта. Прислонившись к ограде, Чэнь некоторое время стоял неподвижно по колено в траве. Потом изо всех сил толкнул калитку – калитка не поддавалась. Значит, действительно заперта.
«Померещилось, наверное. Калитку не открывали».
Шагов уже не слышно. На фоне светлого, залитого луной неба над увитой плющом оградой возвышается его дом, все окна тёмные. Душу Чэня вдруг наполняет печаль. Почему? Он и сам не знает. Он стоит прислонившись к ограде, слушая писк насекомых, и по щекам его текут холодные слёзы.
– Фусако, – со стоном произносит Чэнь имя любимой.
И в то же мгновение в окне второго этажа загорается ослепительно-яркий свет.
– В том окне… Это…
Стараясь не дышать, Чэнь, уцепившись за ветви сосны, встаёт на цыпочки и заглядывает в окно второго этажа. Окно… Окно спальни на втором этаже – шторы не задёрнуты, и видна ярко освещённая комната. Свет из неё льётся на мохнатые верхушки сосен, и от этого они будто плавают в тёмном небе.