– Вот. Вытащите карту! Я ставлю всё своё состояние – земли, дом, лошадей, автомобиль, всё, всё без остатка! А вы поставьте все ваши червонцы и весь ваш выигрыш. Тяните же!
В этот миг во мне загорелась жадность. Если я сейчас, на свою беду, проиграю, то, значит, должен буду отдать ему мою гору червонцев, да ещё весь мой выигрыш в придачу? Но зато уж если выиграю, всё богатство моего приятеля сразу перейдёт ко мне в руки! Стоило, в самом деле, учиться магии, если не прибегнуть к ней в такую минуту!
При этой мысли я уже не в силах был владеть собой и, тайно пустив в ход магические чары, сделал вид, что наконец решился:
– Ну, хорошо! Тяните карту вы первый.
– Девятка.
– Король! – торжественно воскликнул я и показал свою карту смертельно побледневшему противнику.
Но в то же мгновение – о чудо! – карточный король словно ожил, поднял свою увенчанную короной голову и высунулся по пояс из карты. Церемонно держа меч в руках, он зловеще усмехнулся.
– Бабушка! Бабушка! Гость собирается вернуться домой. Не надо готовить ему постели, – прозвучал хорошо знакомый голос.
И тотчас же, неизвестно отчего, дождь за окном так уныло зашумел, словно он падал тяжёлыми, дробными каплями там, в бамбуковых зарослях Омори.
Я вдруг опомнился. Поглядел вокруг. По-прежнему я сидел против Мисры-куна, а он, в неярком свете керосиновой лампы, улыбался, как тот карточный король.
Ещё и пепел не упал с сигары, зажатой у меня между пальцами. Мне казалось, что прошёл целый месяц, а на самом деле я видел сон и этот сон длился всего две-три минуты. Но за этот короткий срок мы оба ясно поняли, что я не тот человек, кому можно открыть тайны магии Хассан-хана.
Низко опустив голову от смущения, я не проронил ни слова.
– Прежде чем учиться у меня искусству магии, надо победить в себе корыстолюбие. Но даже этот один-единственный искус оказался вам не под силу, – мягко, с видом сожаления, упрекнул меня Мисра-кун, положив локти на стол, покрытый скатертью с каймой из красных цветов.
Мать
В зеркале, стоящем в углу, отражается убранство номера на втором этаже обычной шанхайской гостиницы – стены, на европейский манер, выкрашены, а пол, на японский манер, устлан циновками. Стена небесно-голубого цвета, новёхонькие циновки и, наконец, спина женщины, причёсанной по-европейски, – всё это с беспощадной отчётливостью отражается в холодном зеркале. Женщина, видимо, давно уже занята шитьём.
Она сидит спиной к зеркалу в скромном шёлковом кимоно, из-под рассыпавшихся по плечам волос чуть виден бледный профиль. Видно прозрачное нежное ухо. Между длинными прядями волос.
В этой комнате с зеркалом ничто не нарушает мёртвой тишины – только плач ребёнка за стеной. Да ещё шум непрекращающегося дождя, от которого царящая здесь тишина кажется гнетущей.
– Послушай, – вдруг робко окликает кого-то женщина, продолжая работать.
«Кто-то» – это мужчина, который в дальнем углу лежит ничком на циновке, укрывшись ватным кимоно, и читает английскую газету. Будто не слыша оклика, он, не отрывая глаз от газеты, стряхивает пепел в стоящую рядом пепельницу.
– Послушай, – снова окликает его женщина. Её глаза прикованы к игле.
– Что тебе?
Мужчина досадливо поднимает голову – у него энергичное лицо, круглое, полноватое, с коротко подстриженными усами.
– Этот номер… сменить бы его, а?
– Сменить? Но ведь лишь вчера вечером мы в него переехали.
На лице мужчины недоумение.
– Ну и что, что лишь вчера переехали? Наш старый номер, наверно, ещё не занят.
На какой-то миг в его памяти всплыла полутёмная комната третьего этажа, нагонявшая целых две недели, пока они в ней жили, тоску… Облупленные стены, на окне длинные, до самого полу, выцветшие ситцевые занавески. На подоконнике – пыльная герань с редкими цветами – неизвестно, когда в последний раз её поливали. За окном – грязный переулок и китайские рикши в соломенных шляпах, которые слоняются без дела.
– Ведь ты сама без конца твердила, что тебе невыносима эта комната.
– Да. Стоило мне зайти в эту комнату, как и она сразу стала невыносимой.
Женщина подняла от шитья грустное лицо. Выразительное лицо со сросшимися бровями и удлинённым разрезом глаз. Под глазами тёмные круги – свидетельство того, что на неё обрушилось горе. Она выглядела болезненно ещё и потому, что за ухом у неё билась жилка.