– С тех пор я всё время думала: не к добру это, не к добру. Разве же это дело: горит ночник, а эта белая собака сидит и не отрываясь смотрит в лицо спящей госпожи…
Так примерно через год рассказывала служанка моему приятелю, врачу К.
Невзлюбила собачонку не только служанка. Нахмурил свои густые брови и Макино, увидев лежавшую на циновке собаку.
– Это ещё что такое? Пошла вон!
Макино, одетый, как обычно, в свою интендантскую форму, грубо пнул собаку ногой. Когда он пошёл в гостиную, белая шерсть на спине собаки встала дыбом и она злобно зарычала.
– Меня просто бесит твоя любовь к собакам.
И, подсев к столику, чтобы выпить свою вечернюю чашечку сакэ, Макино, досадливо морщась, всё ещё внимательно рассматривал собаку.
– Ты, по-моему, и раньше держала такую же?
– Да, та была тоже белая.
– Ты говорила, что ни за что не расстанешься с ней, а потом не знала, как от неё избавиться.
О-Рэн, поглаживая лежавшую у неё на коленях собачонку, улыбнулась. Она и сама прекрасно понимала тогда, что путешествовать на пароходе или на поезде с собакой хлопотно. Но теперь, когда она ещё и с мужчиной рассталась, ей становилось невыразимо грустно при мысли, что она уехала в чужую, незнакомую страну, оставив белую собачонку. Поэтому вчера вечером, взяв на руки собаку и прижимаясь к её носу щекой, О-Рэн без конца всхлипывала…
– Та собака хоть была умная, а эта совсем глупая. Во-первых, лицо… То есть морда… Морда совсем обыкновенная.
Макино, уже захмелевший, кажется, забыл о своём недовольстве и бросил собаке ломтик сырой рыбы.
– По-моему, она очень похожа на ту собаку, правда? Только нос другого цвета.
– Только нос? Нет, не только.
– У этой нос чёрный. А у той был коричневый.
Подливая Макино сакэ, О-Рэн вдруг увидела со всей отчётливостью мордочку своей прежней собаки. У той она была вся в бурых подпалинах, всегда мокрая от слюны.
– Хм, может быть, коричневый нос считается у собак признаком красавицы.
– Красавца, если вы имеете в виду эту собаку. А у этого пса нос чёрный, значит, он урод.
– Выходит, эта собака тоже мужского рода? А я-то думал, что в этом доме единственный мужчина – я. Какая наглость!
Тронув О-Рэн за руку, Макино самодовольно рассмеялся.
Но надолго сохранить благодушное настроение ему не удалось. Когда они легли в постель, собака за фусума стала жалобно скулить. И не только скулить, кончилось тем, что она заскребла когтями по фусума. Макино, обречённо улыбнувшись, в конце концов сказал О-Рэн:
– Впусти её.
Как только О-Рэн раздвинула фусума, собака смирно примостилась у их изголовья. И, успокоившись, замерла, как белая тень, не сводя с них глаз.
О-Рэн казалось, что на неё смотрит не собака, а человек.
Через несколько дней, вечером, Макино зашёл за О-Рэн, и они отправились в расположенное поблизости варьете. Варьете, где показывали фокусы, танцевали с мечами и читали стихи, демонстрировали картинки с помощью волшебного фонаря, разыгрывали пантомимы, было до отказа набито людьми. Сесть им удалось лишь через некоторое время, когда они уже порядком устали. И далеко от эстрады. Как только они успокоились на своих местах, сидевшие рядом, точно сговорившись, стали удивлённо разглядывать О-Рэн, причёсанную как замужние женщины. Эта причёска придавала ей почему-то торжественный и в то же время грустный вид.
На сцене, при свете ярких ламп, размахивал обнажённым мечом мужчина, у которого голова была повязана скрученным в жгут платком. А из-за кулис слышался голос, читающий стихи: «Забыты давно тысячи гор и холмов исхоженных». И танец с мечами, и чтение стихов на О-Рэн навевали скуку. Макино же, затягиваясь сигаретой, смотрел на сцену с огромным интересом.
После представления принесли волшебный фонарь и стали показывать картинки. На полотне, натянутом на сцене, то появлялись, то исчезали эпизоды японо-китайской войны. Можно было увидеть, например, как тонет, подняв огромный столб воды, китайский броненосец «Диньюань». Или как капитан Хигути с вражеским ребёнком на руках ведёт солдат в атаку. И всякий раз, как появлялся флаг с красным солнцем посредине, зрители начинали бешено аплодировать. А некоторые даже вопили истошным голосом: «Да здравствует империя!» Однако Макино, видевший войну собственными глазами, держался подчёркнуто сдержанно и лишь саркастически улыбался.