Десятииеновая бумажка
Однажды в начале лета пасмурным утром Хорикава Ясукити уныло поднимался по каменным ступенькам на платформу. Ничего сверхъестественного не произошло. Просто ему было грустно оттого, что в кармане у него всего-навсего шестьдесят сен. В то время Хорикава Ясукити постоянно страдал от безденежья. Жалованье преподавателя английского языка исчислялось мизерной суммой в шестьдесят иен. И даже когда в журнале «Тюокорон» печаталась его новелла, написанная в свободное от преподавания время, ему платили не более девяноста сен за страницу. Впрочем, этих денег вполне хватало, чтобы платить пять иен в месяц за квартиру и ещё по пятьдесят сен в день за завтрак, обед и ужин. Ведь он не столько любил роскошествовать, сколько заботился о собственном реноме, и лишь поэтому придавал большое значение своим доходам. Правда, помимо всего прочего, ему необходимо было читать книги. Необходимо было курить египетские сигареты. Необходимо было ходить в концерты. Необходимо было встречаться с товарищами. И ещё с женщинами – в общем, раз в неделю ему необходимо было ездить в Токио. Движимый жаждой жизни, он без конца брал авансы под свои рукописи, выпрашивал деньги у родителей и братьев. Когда же и этих денег не хватало, нёс в заклад свою большую коллекцию картин в один похожий на амбар дом с красным фонарём над входом, куда редко кто заглядывал. Но на этот раз никаких надежд на аванс не было, к тому же Хорикава Ясукити поссорился с родителями и братьями, так что положение его было из рук вон плохо. Ему пришлось расстаться даже со своим атласным цилиндром, который он купил за восемнадцать иен и пятьдесят сен ко Дню основания империи.
И пока Ясукити шагал по запруженной людьми платформе, образ прекрасного блестящего цилиндра буквально преследовал его. Этот глянец вызывал в памяти освещённые окна дома-амбара. В цилиндре отражались цветы горной вишни, росшей под окнами того дома… Но шестьдесят сен на дне кармана, которых коснулись пальцы Хорикавы, вмиг разрушили это видение. Сегодня только тринадцатое. Целых две недели до двадцать восьмого числа, когда он получит жалованье в конверте с надписью: «Господину преподавателю Хорикаве». А долгожданное воскресенье, когда можно наконец съездить в Токио, уже завтра.
Ясукити собирался поужинать с Хасэ и Отомо. Кроме того, он собирался купить в Токио кисти, краски и холсты, которых здесь не было. И ещё собирался пойти на концерт фрейлейн Мёллендорф. Но с шестьюдесятью сенами в кармане нечего было и думать о поездке в Токио.
– Итак, прощай моё завтра.
Чтобы рассеять тоску, Ясукити решил закурить. Но в карманах, которые он тщательно обыскал, не осталось ни единой сигареты – вот досада. Всё сильнее и сильнее чувствуя, с какой жестокостью смеётся над ним злая судьба, он подошёл к стоявшему у зала ожидания уличному торговцу. Торговец в зелёной охотничьей шляпе, с лицом, обсыпанным редкими оспинами, с обычным скучающим видом смотрел на газеты и карамель, разложенные в ящике, висевшем у него на шее. Он не просто торговец. Он символ, мешающий нашей жизни. Сегодня, или, лучше сказать, особенно сегодня, Ясукити испытывал к этому уличному торговцу глухое раздражение.
– Дай мне «Асахи».
– «Асахи»? – не поднимая глаз, сурово спросил торговец. – Газету или сигареты?
Ясукити почувствовал, что у него от напряжения дрожит переносица.
– Пива!
Торговец удивлённо уставился на Ясукити.
– Пива «Асахи» у меня нет.
С чувством облегчения Ясукити отошёл от торговца. Но как же «Асахи»? Ведь он подошёл специально, чтобы купить их… Ничего, можно и не выкурить «Асахи». Зато он как следует проучил отвратительного уличного торговца, a это, пожалуй, даже приятнее, чем выкурить сигарету. И, забыв, что у него в кармане жалкие шестьдесят сен, Ясукити гордо зашагал по платформе. С видом Наполеона, одержавшего блистательную победу под Ваграмом…
На фоне затянутого тучами неба высится холм – не поймёшь, скала это или огромная куча грязи. Вершина холма покрыта коричневатой зеленью – не поймёшь, трава это или деревья. Ясукити медленно бредёт вдоль подножия холма. После получасовой тряски в поезде ещё полчаса тащиться по пыльной дороге – тяжко. Тяжко? Вовсе нет. Он шёл по инерции и на какой-то момент перестал ощущать, как тяжко идти. Каждый день он покорно брёл вдоль подножия этого холма, нагонявшего тоску. Наша трагедия в том, что мы обречены на адские муки. Наша трагедия в том, что адские муки мы не воспринимаем как муки. Раз в неделю он избавлялся от этой трагедии. Но сегодня, когда в кармане оставалось всего шестьдесят сен…