В половине двенадцатого голоса в преподавательской смолкают. Десять преподавателей уходят на занятия, остаётся один Авано-сан. Он скрыт за стоящим напротив столом… точнее, за безвкусной книжной полкой, отделяющей его стол от стола Ясукити. И лишь синеватый дымок от трубки, как свидетельство существования Авано-сана, время от времени медленно поднимается вверх на фоне белой стены. За окном тоже безмолвие. Покрытые молодой листвой верхушки деревьев, уходящие в облачное небо, серое здание школы за ними, а ещё дальше сверкающая гладь залива – всё погружено в знойную, унылую тишину…
Ясукити вспомнил о сигарете. И тут обнаружил, что, проучив неприветливого торговца, совсем забыл купить сигареты. Когда нечего курить – это тоже трагедия. Трагедия?.. А может быть, не трагедия? Страдания Ясукити, разумеется, не шли ни в какое сравнение со страданиями умирающего с голоду бедняка, для которого шестьдесят сен – целое состояние. Но страдал Ясукити так же, как бедняк. Даже сильнее. Ибо обладал более тонкой нервной организацией. Бедняка совсем необязательно называть бедняком. Талантливый лингвист Авано-сан совершенно равнодушен и к «Подсолнухам» Ван Гога, и к «Песне» Вольфа, и даже к урбанистской поэзии Верхарна. Лишить Авано-сана искусства – всё равно что лишить травы собаку. Лишить же искусства Ясукити – всё равно что лишить травы верблюда. Мизерная сумма в шестьдесят сен заставила Хорикаву Ясукити страдать от духовного голода. Авано Рэнтаро, пожалуй, отнёсся бы к этому равнодушно.
– Хорикава-кун…
Ясукити не заметил подошедшего к нему Авано-сана. В том, что он подошёл, не было ничего удивительного. Удивительным было то, что и от его залысины на лбу, и от глаз за сильными стёклами очков, и от коротких усов… а если прибегнуть к некоторой гиперболе, то и от поблёскивающей никотином трубки веяло необычным, поистине очаровательным, почти женским смущением. Поражённый Ясукити, не спросив даже: «У вас ко мне дело?» – уставился на старого преподавателя, такого простого и близкого сейчас.
– Хорикава-кун, это очень мало, но…
Скрывая за улыбкой смущение, Авано-сан протянул Ясукити сложенную вчетверо десятииеновую бумажку.
– Это, конечно, мало, но на билет до Токио хватит.
Ясукити растерялся. Занять у Рокфеллера – об этом он часто мечтал. Но взять в долг у Авано-сана – такое не могло прийти ему в голову. К тому же он сразу вспомнил, что лишь сегодня утром разглагольствовал о трагедии литературных поденщиков. Ясукити покраснел и стал запинаясь отказываться:
– Нет, что вы, честно говоря, карманных денег… карманных денег у меня действительно нет, но… стоит мне съездить в Токио, и я всё улажу… кроме того, я передумал и не поеду, так что…
– Ну что вы, берите, всё же лучше, чем ничего.
– Мне в самом деле не нужно. Благодарю вас…
Авано-сан вынул трубку изо рта и растерянно посмотрел на сложенную вчетверо десятииеновую бумажку. А когда поднял глаза, спрятанные за стёклами очков в золотой оправе, в них всё ещё сквозила смущённая улыбка.
– Вам виднее. Ну что ж… простите, что оторвал вас от дела.
И Авано-сан, с таким видом, будто это ему отказались дать в долг, быстро спрятал десятииеновую бумажку в карман и заспешил к своему столу, скрытому полкой, уставленной словарями и справочниками.
Наступившая тишина окончательно лишила Ясукити покоя. Он даже взмок и, вынув из кармана никелированные часы, стал рассматривать своё лицо, отражавшееся в крышке. Привычка смотреться в зеркало всякий раз, когда он терял душевный покой, появилась у Ясукити лет десять назад. Правда, отражённое в маленьком кружке крышки часов лицо расплылось, нос разросся до огромных размеров. К счастью, и этого оказалось достаточно, чтобы в его сердце постепенно начал воцаряться покой. И одновременно он всё острее испытывал сожаление, что отверг дружелюбие Авано-сана. Авано-сана, конечно, нисколько не волновало, вернут ему десять иен или нет, он лишь предвкушал наслаждение при мысли о том, с какой радостью они будут приняты. И очень невежливо отвергнуть его предложение. Мало того…
Ясукити почувствовал, что не в силах устоять перед этим «мало того», как перед сильным порывом ветра. Мало того, после мольбы о помощи отклонить благодеяние – непростительное малодушие. Чувство долга – на него можно наплевать. Главное, сделать всё, чтобы не стать трусом. Хорошо, он возьмёт в долг… предположим, возьмёт, – но до двадцать восьмого, пока не получит жалованья, никак не сможет их вернуть. Он спокойно брал авансы под свои будущие произведения. Но две с лишним недели не возвращать долг Авано-сану – это, пожалуй, хуже, чем стать нищим…