Володимир принялся за еду. Милан вдруг понял, что зверски проголодался и взялся за ложку. Его спутники тоже не заставили себя упрашивать.
Володимир поднял бокал вина.
— Итак, ты тоже не одобряешь меня, — проговорил он, глядя на Вацлава, и отпил из бокала.
— Я? Как я могу одобрять или не одобрять тебя? Для этого я пришел в неподходящее время.
— Пустое, — отмахнулся воспреемник.
— Отнюдь. Ведь ты бываешь сам собой только во время очередной инициации.
— Ты слишком похож на меня, — вздохнул Володимир.
— Да, слишком. Когда состоялась инициация, глаза у мальчишки были голубые.
— Как у тебя.
— Они уже начали темнеть.
— Прошло три года.
— А ты? Ты тоже родился с голубыми глазами?
— Нет. Глаза у меня были карие. Они потемнели со временем.
— Темные глаза прячут мудрость. Порой даже мудрость веков. Я прав?
— Прав.
— Раздвоение личности, как путь к бессмертию. А твое второе я хочет отдохнуть.
— Я тоже хочу. И боюсь, что рано или поздно, это все же случится. Как ты думаешь, волхв?
— Зови меня Вацлав. Так проще.
— Ты думаешь, я умру, Вацлав?
Вацлав задумчиво разглядывал вино на свет. Судя по всему, оно ему чем-то не понравилось, и он поставил стакан на стол.
— Сделки такого рода обычно подписывают кровью. Правда, обычно, чужой.
Володимир вздохнул.
— Боюсь, что ты прав.
Вацлав вдруг встал и подошел к воспреемнику.
— Ну и как оно, жить семьсот лет?
— Почти восемьсот. Я устал, Вацлав. Но… Я буду тянуть это сколько смогу. Я боюсь умереть.
Вацлав придвинул стул и сел.
— Тебе не понять. Ты молод. А я… Во время войны я уже был достаточно стар. Мне было под шестьдесят. Не старость, конечно, но и не молодость.
— Тебе было под шестьдесят в начале войны, — проговорил Вацлав. — И ты был одним из тех, кто разрушил старый мир. Кажется, в те годы говорили, нажал на красную кнопку. Так?
— Да. А потом, когда весь мир сошел с ума, и чужие измерения проникли в наше, часть спецов установила границы — о, совершенно произвольно, они почти не совпадали со старыми, а я нашел способ продлить жизнь и обрести душевное здоровье. Вот только который я настоящий?
— Еще поймешь. Какие твои годы? Думается мне, что настоящий Володимир еще не сложился. — Несмотря на ядовитые слова, голос Вацлава звучал скорее печально, чем насмешливо.
Володимир понимающе принял и насмешку и сочувствие.
— Почему ты так решил?
— Не возьмусь утверждать наверное, я не врач, но мне кажется, что у той твоей личности, с которой я сейчас веду беседу, началось раздвоение. Прошлый раз ты отделил от себя боль, этот раз отсечешь страх, если сможешь. Что у тебя останется? Скука и целесообразность?
— Разве это так плохо?
— Это рационально. А жизнь не рациональна по природе. Всегда есть место неожиданности и случаю. А если убрать из жизни эмоции можно, то скуку нельзя. Сколько не загружай себя работой, сколько не строй стен между душой и телом.
— Ты ошибаешься, Вацлав. Всегда останется страх. Страх смерти. Церковники говорят о рае и аде. В твои годы я не верил в эти сказки. А сейчас… Я не то, что верю, я боюсь, что это правда. И после смерти меня ждет не чистилище — ад.
— Вы забываете о промысле божьем, — робко вставил Милан.
— Как о нем забудешь, если с амвона каждый день твердят, что только благодаря ему я и живу. Вам не понять меня. Вы молоды. Какие у вас могут быть грехи? Так, смех один. А сколько грехов можно накопить за восемь столетий? Мне и красную кнопку никогда не искупить…
Володимир позвал слуг и приказал внести свечи.
— Сейчас рано темнеет. Останетесь на ночь?
— Мы лучше пойдем, — улыбнулся Вацлав. — Я должен вернуться как можно скорее. Спасибо за приют.
— Володимир, — несмело проговорил Милан. — Вацлав очень похож на вас, вы назвали его родственником…
— Хочешь спросить, нет ли у меня родственников за границей? — неожиданно усмехнулся воспреемник. — Отвечу сразу — не знаю. Когда-то давно у меня был племянник. Его звали Мечислав. Что с ним сталось во время войны — не знаю.
— Прощайте, Володимир, — твердо проговорил Вацлав, поклонился и направился к выходу. Верхневолынцы торопливо устремились за ним.
Вацлав быстро вышел из резиденции воспреемника и остановился, поджидая своих спутников.
— Все на месте? Идем.
Милан увидел, что Вацлав очень печален. В его глазах отражалась боль. Словно душа Трехречья оставила отпечаток на душе мага.
— Вацлав, вы уверены, что с вами все в порядке?
— Да, мой мальчик, благодаря тебе. Я слишком похож на Володимира, его душа, вернее будет сказать, его второе я, захотело слиться со мной. Здесь говорят, темные глаза прячут мудрость. А светлые не умеют ее прятать. Они открыты для эмоций, для жизни.