Мама уже почти не могла читать. Она стала искать чьей-нибудь помощи, посмотрела на Мусу, но тот сидел согнувшись, опираясь локтями о колени и закрыв лицо руками. Оба была белая как простыня. Глаза ее были широко раскрыты, она смотрела в никуда.
Только Касси видела, в каком состоянии была мама, но помотала головой.
«Я не могу, мама, ты должна дочитать».
Мама сглотнула и продолжила охрипшим голосом:
– Той ночью я попыталась уйти вместе с Сандрин. Я плакала, кричала, но ты ничего не слышала, потому что доктор Ле Паж дал тебе снотворного. Наконец мне удалось уговорить их не отправлять девочку, не снабдив ее хоть какими-то приметами того, откуда она. Я надеялась – вдруг в них осталось хоть что-то человеческое? Они согласились, скорее всего, просто чтобы утихомирить меня. Я быстро нашла несколько вещиц, которые когда-нибудь, возможно, помогли бы ей отыскать тебя. Твою фотографию под грушевым деревом. Открытку из твоего родного городка и тот крохотный снимок Эда, помнишь, тот, который ты потом так долго искала. И твое кольцо, которое перестало налезать на твой палец на четвертом месяце… Я не смогла быстро найти красивую коробочку, поэтому сложила все в старенький ящичек для денег, в котором я обычно хранила свои лекарства. Ты наверняка его помнишь: красный, немного ржавый, с медной ручкой наверху…
Мама резко остановилась. Руки у нее тряслись настолько сильно, что листок бумаги зашелестел.
– Красный, немного ржавый, с медной ручкой наверху… – повторила она.
Она опустила письмо и посмотрела на Обу огромными от изумления глазами. Пока мама читала, та нервно приглаживала краешек простыни, но теперь и ее рука замерла. Она с недоумением взглянула на маму, которая выронила письмо и смотрела на женщину так, будто увидела перед собой призрака.
– …А на крышке есть вмятина, поэтому она плохо закрывается.
Они смотрели друг на друга в упор, мама и Оба, как будто впервые увидели друг друга. Как будто в комнате, в целом мире не было никого, кроме них.
– А снизу надпись China, – прошептала Оба.
– Только буква «п» почти стерлась, – прошептала мама в ответ.
И тут стало тихо, очень тихо.
Муса ничего не замечал, он до сих пор сидел неподвижно, смотрел в пол, опустив свою кудрявую голову на руки. А вот Касси заметила: внезапная тишина резала слух, в голове роились мысли, вначале в комнате как будто ничего и не произошло, как вдруг…
За одно мгновение все переменилось. Предметы ожили, тень стала светом, одна дверь закрылась, другая открылась. Время летело вперед, назад, поворачивало вспять, прыгало. Птицы за окном разразились пронзительными трелями – душераздирающими, невыразимо прекрасными. Касси вскочила, она больше не могла усидеть на кровати. Аргус подобрался поближе к Обе, Муса удивленно поднял голову, а мама с Обой, неподвижные, как застывшие фигуры на фотографии, продолжали смотреть друг на друга. Касси пританцовывала, она прыгала на месте, чтобы не взорваться.
– И он лежит у нас на стеллаже! – воскликнула она.
И с этими словами она плюхнулась на кровать с такой силой, что маму с Обой немного подбросило.
Касси Зондерван, внучка Якобы ван Хасселт.
Она проскакала по коридору с шахматным полом, положила руку на прохладную мраморную колонну рядом с лестницей, понюхала голубые цветы (они пахли немного пряно), посмотрела на улицу, на ступеньки и коз сквозь окошко в двери, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закричать, не запеть во весь голос.
Как же они могли сейчас пойти спать? Ладно, Муса проделал долгий путь. У Обы не было сил, логично. Да и то, что мама устала после такого насыщенного эмоциями дня, – Касси могла все это понять, но внезапная тишина в доме казалась странной и неестественной, особенно в тот момент, когда у нее было столько слов, слов, которым не терпелось вырваться наружу, а поговорить была возможность лишь с Аргусом и козами во дворе.
Она пошла в комнату с картиной и попыталась посмотреть на нее, как в первый раз. Увидеть тихое море в сумерках, однако синий цвет казался сегодня намного более синим, а еще она только сейчас заметила, что между синим и коричневым проходила тонкая белая линия, как будто холст порвался и сквозь эту полоску проникал свет. Но изменилось не только это. Коричневато-фиолетовые полосы, которые прежде напоминали исключительно одинокий пляж под темным небом, вдруг стали гораздо больше походить на гряды свежевскопанной земли, которая ждет семян.
Касси выглянула в сад, где в лучах солнца пестрел яркий цветочный ковер, и подумала: «Если бы я умела рисовать, сейчас бы нарисовала ярмарку. Повсюду цвет и свет, отовсюду звучит музыка. Я бы взяла побольше красного, оранжевого и розового, а краски бы у меня танцевали и скакали вприпрыжку».