– Лучше его маме ничего не знать. Она привыкла так жить.
– Как скажешь… Во всяком случае, твой рассказ от этого не станет хуже, будет более правдоподобным. Но ты – автор, ты решаешь.
– Вот именно, – раздраженно ответила она.
Всю дорогу до дома она повторяла: «Я автор, я решаю».
Это ее история, ее тайна. И случай с таблетками, он никак не связан с удочерением мамы, все из-за Ханса. Или, может быть, из-за нее самой, потому что ее долго не было дома. Но она больше не будет так делать.
Однако Касси не смогла легко избавиться от сомнений, которые посеял Фейнстра. Ей вдруг ужасно захотелось к Обе. Она притормозила, снова достала телефон и позвонила домой. Ответил Муса.
– Привет, Муса, как там моя мама?
– Все отлично. Хорошо сидит в саду, немного сплетается со стариком Манделой.
– Что вы делаете?!
– Сплетаемся. Ну, знаешь, маленько разговариваем.
– А, сплетничаете! – она засмеялась. – Я уж подумала… ладно, неважно. Ничего, если мы сегодня чуть позже поужинаем? Хочу заехать к Кобе.
Она практически услышала, как он раздумывает.
– И все же, пожалуйста, в полседьмого дома, – сказал он наконец. – Знаю, я не папа, но надо много поговорить. О врач и клиника. О таинственная дама Коба. О мама любит Касси и наоборот. О расследование полиции.
У Касси немного закружилась голова.
– Они опять заходили?
– Нет, звонили.
– И что сказали?
– Скоро расскажу, Касси. Полседьмого.
Аргус уже поджидал ее у ворот. Он бежал рядом с ней рысью, потому что Касси буквально помчалась к дому. Следовало много рассказать, а времени было совсем мало.
Коба чистила козий сарай, она как раз вывезла наружу тачку с соломой и пометом. Касси остановилась возле нее и, пытаясь отдышаться, поздоровалась.
– Милая, ты что, так быстро ехала? Ничего не случилось?
– Случилось.
Черт, почему у нее дрожит голос?
Коба обняла ее за плечи. От нее сильно пахло козами.
– Давай-ка пойдем в дом. Или ты хочешь посидеть в саду? Чайник поставить?
Касси помотала головой:
– Я совсем ненадолго.
– Хорошо, тогда посидим на крыльце, – она откатила тачку и села на третью ступеньку.
Устроившись рядом с ней на мраморной лестнице, Касси взахлеб начала рассказывать:
– Мама наглоталась таблеток, Муса приехал, а мне до сих пор страшно, а полиция начала расследование, но я не знаю, говорили они с теми или нет, а еще она сказала, что аварии не было, ее отдали на удочерение, а я…
Коба остановила ее:
– Так, погоди, я ни слова не понимаю. Не все сразу, пожалуйста.
Касси сделала глубокий вдох и рассказала заново. Коба внимательно ее слушала, почти не задавая вопросов.
– Это все? – спросила она наконец.
Касси в изнеможении кивнула. «А еще я внучка папаши Стру, но об этом я никому не скажу».
– Еще хочу у вас кое-что спросить.
У вас. Это вы выглядело довольно неестественным. Коба посмотрела на часы.
– У нас еще три минуты, вперед.
– Хорошо… А эта Марьян, какая она была?
Коба с недоумением посмотрела на Касси.
– Марьян Стру? Пф, да… Кажется, не особо смышленая, но славная. Мы с ней виделись только на официальных мероприятиях наших отцов. Она занималась гимнастикой и народными танцами, больше я и не знаю о ней ничего. А что такое?
Касси пожала плечами:
– Да просто. А Эд? Что случилось с ним?
Коба помедлила.
– Эд больше не объявлялся. Через несколько лет я прочитала в газете, что он погиб в Андах во время восхождения.
Она взяла пучок соломы и стала очищать свои грязные резиновые сапоги так тщательно, словно от этого зависела ее жизнь.
– Тетушки до сих пор живут в том доме?
– Обе умерли, – сказала Коба, не отрываясь от своего занятия.
– А тот дом?
– Достался мне по наследству, но у меня не было денег, чтобы рассчитаться с их долгами, поэтому теперь дом ничей, там никто не живет. Через десять лет он перейдет государству, и его смогут продать.
– Грустно.
– Да, – Коба легонько пожала плечами. – Действительно, очень грустно. Но речь идет об очень больших деньгах, почти пятнадцать тысяч евро, понятия не имею, где мне столько взять. Да и кроме всего прочего, я очень долго не хотела связываться с этим домом.
– А теперь хотите?
Она задумчиво кивнула:
– Да, я бы хотела как-нибудь на него взглянуть. Чтобы закончить эту историю, понимаешь? Самые глубокие раны начали потихоньку заживать.
Касси разглядывала руки Кобы, ее кудрявые волосы, перепачканные штаны. Она вдруг поняла, что не хочет никуда уходить. Никуда. Никогда.
И тут она выпалила:
– Можно я поживу здесь пару недель?
Коба оторопела и прекратила вытирать сапоги.