– Я все сделаю, – пообещала Касси. – Просто говори, что тебе не нужно.
Все предметы, на которые Оба показывала пальцем (а их оказалось немало!), Касси фотографировала на телефон. К концу дня на марктплатсе появилось семнадцать новых объявлений. Старинная тумба с умывальником: торг. Старинное французское кресло: торг. Медная подвесная лампа, персидский ковер, кушетка, буфет из ореха, кованая детская кроватка – все они ждали своих покупателей.
Но пятнадцать тысяч евро… Касси еще раз прошлась по всем предметам, подсчитала примерную стоимость и вздохнула.
– А что ты думаешь делать с «вольво»? – спросила она Обу вечером за ужином.
– Ничего.
– А почему его не продашь?
– Зачем?
– Ну… чтобы были деньги.
Оба пожала плечами:
– Сейчас у меня голова занята другим.
Это прозвучало как «отстань ты уже, оставь меня в покое», но Касси не сдавалась:
– А что если я попытаюсь найти покупателя?
– Да ты у нас прямо бизнесвумен, – сказала Оба с легким раздражением. – Зачем тебе эти деньги?
– Ты же знаешь.
С этой секунды за столом стало тихо. Касси решила, что молчание Обы означает «да», и тем же вечером «вольво» тоже оказался на марктплатсе.
Когда Касси, разместив объявление, вернулась, Оба уже легла спать.
Аргус лежал на крыльце в ожидании. Он подошел к Касси, виляя хвостом, в надежде на привычное окончание дня: каждый вечер они гуляли вместе по парку. Сегодня Касси внезапно решила пройтись до главных ворот.
– Еще четырнадцать дней, мальчик, и я уеду домой.
Пес поднял голову и опять завилял хвостом.
Касси засмеялась:
– Ты что, рад этому?
«Ну а я нет, – подумала она. – А может, и рада. Чуть-чуть».
В конце темной дорожки еще виднелись последние лучи солнца, которое, как красный шар, нависало над Клавервелд. Интересно, мама как-то изменилась? Касси вспоминала, как они общались последние несколько месяцев: со скандалами, да, но ведь были и приятные моменты. И во всяком случае, она знала, чего от мамы ожидать, как та на что-то реагирует. Неужели теперь будет по-другому? Касси представила, что мама вдруг станет настоящей мамой, как… как жена Фейнстры с фотографии. Такой надежной мамой, которая, надев миленькое платье, ждет тебя в прибранном доме с чашкой чая. Которую не носит где-то круглыми сутками. Которая проверяет дневник и ходит на родительские собрания. Которая каждый день отправляется в магазин и готовит ужин. Которая говорит, что она здесь главная, и лезет в твою жизнь.
«И которой я больше не буду нужна».
Касси рассеянно опустила руку на мохнатую спину Аргуса, который шел рядом.
Почему все постоянно меняется? Взять, например, Обу. Еще два месяца назад Оба стояла вот тут, направив на нее ружье, а она лежала здесь, да, где-то вон там, в грязи. В жизни ей не было так страшно, как тогда, она была так подавлена, так унижена, что ей казалось, будто она больше никогда не сможет быть счастливой. А потом они с Обой подружились. А теперь… Стоило им стать ближе, чем когда бы то ни было, Оба снова залезла в свою раковину.
Касси дошла до ограды и, сжав руками холодные чугунные прутья и закрыв глаза, пропустила через себя весь поток нахлынувших воспоминаний. У нее участилось сердцебиение, ей опять стало страшно, она почувствовала боль в ноге и, несмотря на ясную безветренную погоду, услышала шум деревьев и раскаты грома. Но через несколько минут кошмар исчез. Паника и страх ушли, как и говорил Муса, и ее сознание снова было ясным. Она открыла глаза и увидела Борхерлан, аллею, утопающую в золотистом вечернем свете. По Клавервех ехали два велосипедиста, недалеко от теннисного корта мужчина выгуливал собаку, а мимо проехала машина в сторону центра, и Касси услышала, как церковный колокол пробил десять часов.
Колокол в ее городке. Где все ее знали. Знали, что с ней случилось. Заступились за нее. Она до сих пор испытывала из-за этого странное, почти невыносимое чувство.
– Что творится у тебя внутри? – спросила Оба тем вечером, после окончания радиопередачи, когда Касси с мрачным видом забилась в угол.
Касси пожала плечами, потому что не знала ответа.
– Мне до сих пор стыдно, – это было первое, что пришло ей в голову. – И все эти люди так по-доброму ко мне отнеслись…
– Ты достойна такого отношения, милая, – сказала Оба. – И нет ничего, ровным счетом ничего, за что тебе могло бы быть стыдно.
Не выпуская прутья из рук, Касси посмотрела вдаль.
– А когда люди становятся чего-то достойны? – спросила она тогда. – Что для этого надо сделать?
Наморщив лоб, Оба задумалась над ее вопросом.
– Может, достаточно просто оставаться собой. Ты, Касси, единственная в своем роде. Вместе со всем, что делает тебя Касси, ты становишься настоящей Касси.