В субботу, когда была гроза

– И с тем, что я делаю?

– И с тем, что ты делаешь. Твое существо, твое нутро – все настоящее.

– А если я делаю что-то плохое? – продолжала Касси.

– В таком случае ты, скорее всего, сердишься или боишься, а может быть, несчастна. Что-то стерло в тебе часть тебя настоящей. Все-таки жизнь не проходит бесследно. Этому не учат, нас бросают в воду, а мы не умеем плавать. Мы учимся сами, делаем ошибки, но то, кем мы являемся внутри, – это остается. И когда мы пытаемся не повторять своих же ошибок, мы приближаемся к тому, кто мы есть. Ну, по крайней мере, я так это вижу.

– А какая твоя самая большая ошибка?

Тут Обе долго думать не понадобилось.

– То, что я отвернулась от жизни. Если бы ты не ворвалась в мою жизнь, то я бы до сих пор жила как затворница – одинокая и озлобленная.

Касси отпустила прутья. Последний раз взглянув на закат, она обернулась и пошла в сторону дома. Аргус, который все это время лежал возле нее, поднялся и пошел рядом, прижимаясь головой к ее ногам. Подойдя к дому, она ненадолго остановилась и посмотрела вверх, на большое окно, за которым спала Оба. Как затворница, одинокая и озлобленная. Настало время для серьезного разговора.

– Оба, ты изменилась, – начала Касси.

Они сидели за столом в саду и завтракали: свежие фрукты, хлеб только что из духовки, йогурт из козьего молока. Все так вкусно выглядело, что Касси засомневалась, стоит ли приступать к разговору. Но сегодня Оба опять собиралась работать, и кто знает, что она выдумала бы на этот раз. Или, может, она в очередной раз закрылась бы у себя в комнате.

– Чепуха, – фыркнула Оба. Она взяла кусок хлеба и начала раздраженно мазать его маслом.

– Никакая не чепуха, – возразила Касси. – Ты на пути к тому, чтобы снова превратиться в затворницу. Одинокую и озлобленную.

– Я, к твоему сведению, была на радио, – засмеялась Оба, но смех ее был совсем не веселым, а взгляд – и вовсе мрачным.

– Ты знаешь, о чем я.

Тишина.

– Да что с тобой такое? Почему ты не хочешь мне рассказать?

– Это неважно, – отмахнулась Оба.

Прежде чем снова заговорить, она молча съела целый бутерброд.

– Я вдруг осознала, что через несколько дней ты вернешься домой.

– Ты же не думаешь, что после этого мы перестанем видеться?

Оба вздохнула.

– Может, так будет лучше. Может, я уже так долго сижу здесь как одинокая, озлобленная старуха, что мне уже не измениться. Я тебя разочаровала, как множество прочих взрослых в твоей жизни.

– Чушь, – ответила Касси. – И к тому же ты была другой. До поездки в Ревиль.

Оба поморщилась, как будто от этого слова ей стало больно.

– Все из-за писем?

Она кивнула, немного замешкавшись, покачала головой, вздохнула.

– Столько лжи…

– Но ты ведь даже не знаешь, что в этих письмах. Может… все не так, как ты думаешь.

– Я уже никогда не узнаю, – мрачно отчеканила Оба. Она поставила чашку на блюдце и встала, собираясь уйти. – И я не хочу об этом говорить.

Касси вдруг рассердилась:

– Тогда, черт побери, говори о чем-нибудь другом! Мы были друзьями! Я ведь тебе не лгала?

Оба передвинула чашку с блюдцем на столе и опустилась в кресло. Она удивленно и внимательно смотрела на Касси, так долго, что той стало неловко.

– В смысле, – начала лепетать Касси, – эти письма, что бы там ни было, из далекого прошлого. А все, что здесь…

Она показала на сад, на малиновые кусты, на голубое небо, постучала себя по груди.

– Все, что здесь: солнце, я, все эти вкусности, – это настоящее. Реальное. Я люблю тебя, Оба, и я здесь. Мы здесь. Вместе.

Очень-очень медленно Оба повернула голову. Она переводила взгляд с Касси на сад, с сада на стол, затем снова посмотрела на Касси. Внезапно она сказала серьезным тоном и немного хрипло:

– Ты права. Я такая свинья. Боже, какая же я свинья.

Свинья? Касси взглянула на ее худые руки, на растрепанные седые волосы, на костлявые колени под тканью слишком широких штанов.

– Ты свинья? Скажешь тоже. Только если старая коза.

Впервые за несколько дней Оба засмеялась. И это был ее обычный веселый смех.

40