Воистину, этот меч являлся шедевром оружейного искусства, но чем дольше мои глаза любовались им, тем сильнее мною овладевал неконтролируемый страх, а полумрак вокруг становился всё гуще.
В какой-то момент на грани восприятия я услышал безумный смех, от которого в жилах застыла кровь. Смех, смешанный с яростным воплем могучего воина, оборвавшийся под натиском десятков лазганов.
Бирюзовое лезвие на мгновение посветлело, отражая руины древнего храма и лицо. Тощее лицо, искажённое ядовитой улыбкой…
…доносящаяся со стороны кают-компании трель вырвала меня из воспоминаний, оставшихся едким привкусом на языке. Отведя глаза от клинка, свободной рукой я достал ножны, вложенные в отдельную секцию кейса, после чего спрятал меч в них.
Рука с дрожью легла на рукоять, теперь покоящуюся у пояса, и я зашагал прочь из каюты, не желая больше слышать призрачного смеха, всё ещё звучавшего в самых тёмных закутках безлюдного корабля.
***
Зимнее солнце лениво поднималось над городом, тщетно пытаясь пробиться сквозь плотные и низкие облака, уже начавшие сеять снег на головы многочисленных фигур в чёрном.
Колокольная трель, услышанная мной в катере, сменилась протяжёнными мрачными нотами органа, рвущимися из медных труб репродукторов, развешанных по всему соборному холму.
Путь до монастыря сестринства занял больше времени, из-за неисчислимых толп, шедших к часовням и главному Собору. Когда же я наконец добрался, багровая громада прибежища Сороритас терялась в крупном крошеве, застилающем дорогу сплошной белёсой пеленой. В этой метели строгие наставницы выстраивали парами своих подопечных, так же облачённых в траурные одежды.
В густой метели они казались всего лишь тенями, покачивающимися на ветру.
На этот раз на меня никто не обратил внимания. Либо из-за торжественной скорби, либо же по причине недосыпа, видневшегося в утомлённых лицах девушек и их попечительниц.
У ворот меня встретили две юные монахини, облачённые лишь в церемониальные одежды. К счастью, они ещё не имели такой смелости и наглости, чтобы встать на пути инквизитора, как более взрослые члены сестринства. Однако я не стал совсем уж их игнорировать. Прежде чем войти, я скрестил руки на груди в знамении аквиллы.
Дверь тихо сомкнулась за моей спиной, оставляя один на один с просторным залом, сейчас заполненным боевыми сёстрами. Около полусотни закованных в чёрную броню женщин замерли в атриуме, словно на плацу. Их доспехи сливались в один сплошной сумрак, а немигающие линзы были направлены в сторону предводительницы, только что окончившей какую-то важную речь. В правой руке она сжимала боевое знамя, закреплённое на обсидиановом шесте и переливающееся золотом в тусклом свете помещения. Казалось, что даже гигантские люстры светили вполсилы, чтобы придать моменту больше мрачной торжественности.
— …готовность тридцать минут, сёстры. До прибытия транспорта — вольно! — Подвела итог палатина, после чего, встретив мой взгляд, спустилась с возвышения у лестниц атруима.
Осторожно обогнув рассыпавшийся строй воительниц, я приветственно поклонился Афелии в тени колонн.
— Хальвинд? — На этот раз в её голосе ощущалось неприкрытое безразличие. — Что вы здесь делаете?
И действительно. Что? Очевидно, что в соборный город я прибыл только за оружием, поскольку Себастьян оставил наш корабль здесь. Однако необходимость встречи с палатиной укрывалась от меня самого где-то в самой глубине сознания.
Возможно, я просто привык, что эта женщина сопровождает меня в расследовании. Расследовании, касавшемся близкого для неё человека.
— Со мной связался маршал, сестра, — тем не менее, последовал ответ. — Его исполнители выследили флаер и уже готовятся к штурму поместья в «Приюте Безмятежности».
Упомянутое название заставило Афелию избавиться от холодной маски чуждости, и лишь разочарованно покачать головой.
— Было очевидно, что вся эта гниль сочится из порочности аристократов. Но мне жаль, инквизитор. Сегодня особый день, который требует присутствия нашего ордена на ритуалах поминания… — Воительница подняла тяжёлый взгляд на геральдическое полотно, медленно покачивающееся на лёгком сквозняке.
На суровом лице отразилась тяжкая дилемма: необходимость следовать традициям и желание покарать преступника самолично. Казалось, будто ещё несколько мгновений и эта нерешительность разорвет несчастное тело. Настолько сильно ощущались муки выбора.