Здесь можно было проследить и историю памятника Алексису Киви перед Национальным театром.
Сначала скульптор разрешал его совсем в ином плане — условном, с некоторым налетом того, что мы сейчас называем кубизмом. И лишь после долгих поисков пришел к подлинно реалистическому решению. Но странно — чем больше я всматривался в эту скульптуру, тем больше видел ее сходство и в общей композиции скульптурных масс и в деталях с первоначальными набросками: далеко не реалистическими экспериментами, созвучными модернистическим увлечениям того времени, когда скульптор начинал свою жизнь в искусстве, символическими аллегориями и кубистическими поисками.
В зале ателье хранятся и другие ранние работы мастера в чисто условной манере.
— Детская болезнь? — спрашиваю я Вяйне Аалтонена.
— Да… Возможно. Кто на этом останавливается, тот мало что даст искусству. Но ею, по-моему, нужно обязательно переболеть. Осмыслить. Если она мало даст зрителю, то сам художник многому может научиться…
Будучи очень плодовитым ваятелем, Вяйне Аалтонен, однако, при этом все же верен своим раз уже воплощенным сюжетам, все время отыскивая новый поворот, новую мельчайшую грань.
Так памятники Алексису Киви в разные периоды творческой жизни, воздвигнутые не только в Хельсинки, но и в Турку, и в Тампере, по-разному решены им.
Многие свои уже широко известные работы он отшлифовывает, полирует, «дочищает» лет по… тридцать.
— Вот, — показывает он на гранитную статую, — девушка, переходящая брод.
Хотя такая статуя уже поставлена в одном из скверов столицы, художник продолжает отшлифовывать ее двойник. Поглаживая статую, Аалтонен, улыбаясь, говорит:
— Каждый раз находишь новую линию.
А сколько раз рождалась под его рукой из мраморной глыбы, возникающая как пена на гребне волны, голова Сибелиуса!
— Дерево. Мрамор. Глина. Бронза и гранит. Розовый и черный. Все подвластно мастеру, — говорю я.
— И холсты еще! — улыбается дочка художника.
С удивлением узнаю, что Аалтонен окончил школу рисования в Турку по классу живописи, но при получении диплома объявил своим учителям, что он посвятит себя не живописи, а скульптуре. Практическим навыкам скульптора он учился у простых каменотесов и своего двоюродного брата — скульптора. Но как бы то ни было, даже став знаменитым скульптором, он немало сил отдает живописи.
Мы разглядываем его картины — «Портрет матери», «Герой Калевалы», «Куллерво в ярости», «Закат на озере», «Ночь на Ивана Купала» и другие насыщенные яркими красками полотна. Некоторые из них посвящены тем же сюжетам, которые он воплощает и в камне.
Возвращаемся в студию… Посреди высится, чуть ли не упираясь головой в потолок, статуя, окруженная лесами; это еще глина — памятник Стольбергу, первому президенту Финляндии. Художник был знаком с ним лично. Писал портрет его жены, Эстер Стольберг.
Даже ушедший с поста президента либерал Стольберг не очень устраивал лапуасцев — финских фашистов. В дни разгула лапуаского движения они похитили Стольберга и на автомобиле помчали к советской границе, намереваясь перебросить в Советский Союз, а затем трубить повсюду, что, мол, советские агенты похитили бывшего президента.
Но из-за неслаженности «операции» затея провокаторов сорвалась у самой границы, и широко возвещенное прессой возвращение Стольберга в столицу стало его триумфом. На платформе в Хельсинки при встрече Стольберга одна из фашиствующих дам, обозленная тем, что провокация не удалась, повернувшись к Стольбергу спиной, нагнулась и подняла юбки, показав экс-президенту и всем собравшимся, как писала тогда либеральная газета, «настоящие лапуаские перспективы».
Каарл-Юхо Стольберг умер шесть лет назад, и теперь, когда было решено воздвигнуть ему памятник перед зданием эдускунта, первую премию на конкурсе получил проект Вяйне Аалтонена…
Скульптор легко поднимается на леса, окружающие памятник, словно на его широких плечах не лежат шестьдесят пять лет.
— Да, работа скульптора — всегда тяжелая физическая работа, а особенно с таким материалом, как гранит. Но отец так силен, что любой из молодых может позавидовать ему, — говорит дочка, с которой он неразлучен.
— Техника идет очень быстро вперед. Но она быстро и устаревает. Искусство же движется очень медленно, медленнее черепахи, но подлинное искусство никогда не стареет. В нашем мире, где все так зыблется, колеблется, изменяется, это единственная и неизменная ценность, — замечает скульптор, прощаясь с нами.
…На днях я встретил товарища-финна, только что приехавшего из Хельсинки.