— «Вдова с домом и магазином отыскивает пожилого человека с серьезными намерениями…» Не подойдет ли? — улыбаясь, спрашивает он меня.
— Нет!
— «Двое молодых тридцатилетних мужчин хотят провести отпуск в Хельсинки и повеселиться там. Нужны партнерши — блондинка и брюнетка. Тайна обеспечена».
— «Двадцатипятилетняя девушка, рост — сто шестьдесят два сантиметра, блондинка, вес — сорок восемь килограммов, дает уроки английского, немецкого, шведского языков. Цены по соглашению». Наконец-то нашел! — смеется Аско.
Дамы, сидящие напротив нас, возмущенно переглядываются, собирают свои пакеты и переходят в другое отделение.
Хотя таких объявлений ежедневно пруд пруди, это не значит, что нормальные люди не осуждают их…
Станция Юливиеска…
Радио объявляет, что здесь пересадка на станцию Нивола…
Нивола… Нивола…
— Если бы мы ехали не на дизель-поезде, а на машине, обязательно заскочили бы туда…
Больше чем двадцать лет назад я записал историю, происшедшую в Нивола в 1932 году. Мне рассказывал ее человек, причастный к событиям. Я включил ее тогда в книгу «Ялгуба» под названием «Одна лошадь»…
Разъезд на Нивола остался позади…
— Скажи, что дальше было с участниками нивольских событий? — спрашиваю я своего спутника.
И он отвечает, словно продолжая прерванный четверть века назад рассказ:
— Одного из вожаков движения в Нивола — Нисканена — в тысяча девятьсот тридцать третьем году губерния Оулу избрала депутатом в эдускунте. В это время он отбывал в тюрьме свой срок за «организацию восстания». Вновь избранный парламент принял закон об освобождении Нисканена из заключения. Президент — дай бог памяти, кто тогда был президентом, да, Свинхувуд, — наложил вето на это решение. Тогда парламент вторично провел закон об освобождении депутата Нисканена, и закон вступил в силу. Почти все партии в эдускунте, боясь потерять избирателей, голосовали за этот закон, так как среди трудящихся ниволцы были очень популярны. Народ им очень сочувствовал.
— А к кому Нисканен примыкал в парламенте?
— К Аграрному союзу, к партии Кекконена, — отвечает Аско и снова принимается читать объявления: — «Здоровый мальчик четырех лет отдается на усыновление. Причина — материальные трудности…»
Мне думается, что, если бы он начал с этого объявления, наши суровые попутчицы не отсели бы от нас…
Но вот они снова стали собирать свои пакеты и пошли к выходу… Взялись и мы за свои чемоданчики… Поезд подходил к Оулу.
МИСС СУОМИ И «НАРОДНЫЙ КАПИТАЛИЗМ»
В Оулу, после того как мы побывали на местной конференции общества «Финляндия — СССР» и на танцах в новом рабочем клубе, Арви Торви, председатель окружного Союза рабочей кооперации, высокий, спортивного вида (хотя уже немного грузный) блондин, пригласил нас к себе поужинать.
Жены его, Ирмы-Мирьям, дома не было. Депутат парламента, она в этот воскресный день уехала в деревню Паппила, на встречу со своими избирателями, и за столом хозяйничала старушка мать. От нее-то я и услышал о происшествии в Пуйстоламется — роще, которая в восемнадцатом году была загородной, а сейчас уже стала частью Хельсинки.
В том году семья Торви жила поблизости от Пуйстола. Весной в сосновой роще был найден труп шюцкоровца. Шюцкоровский командир вообразил, что его подчиненного убили рабочие. А раз так, их следует проучить! Десять за одного.
И белогвардейцы отправились на станцию, сняли с отходившего местного поезда десять первых попавшихся рабочих и повели на расстрел. У одного из захваченных оказался при себе членский шюцкоровский билет, и его по дороге отпустили.
Навстречу на телеге ехал батрак. Чтобы не снижать ровного счета, его забрали взамен отпущенного.
Среди арестованных находился и деревенский парнишка лет двенадцати, с берестяной сумкой за плечами, в которой были все его пожитки. Всех арестованных расстреляли у скалы в сосновой роще.
Теперь там уже рощи нет — все застроено, а у скалы не так давно поставлен памятный камень. И рабочие около него собираются на митинги.
Уже после расстрела дознались, что убийцей был тоже шюцкоровец, по пьяной лавочке повздоривший с приятелем.
— Когда через несколько дней откапывали расстрелянных, — рассказывала старая женщина, — я была там. И когда увидела, что из берестяной сумки мальчика выпала и разбилась бутылка с молоком, а молоко за это время уже свернулось в простоквашу, мне стало дурно…
Как бы подытоживая рассказ матери, Торви сказал: