Командир вновь прибывшего отряда снова прокричал в рупор ультиматум и затем возобновил обстрел дома.
Надо было скорее кончать. Нельзя заставлять так долго бездействовать железную дорогу. И тогда пустили на дом Пеюсти слезоточивый газ.
Тогда-то Вейкко и решил прорваться сквозь цепь полицейских. Но ему удалось пробежать лишь десятка два метров, когда его скосила пулеметная очередь. Он упал на землю… Патронов в пистолете уже не было. Со всех сторон бежали к нему полицейские. И, решив не сдаваться живым, он вонзил глубоко в живот финский нож — пуукко…
В таком виде, изрешеченного пулями, со вспоротым животом, его и сфотографировал полицейский…
— Вот этот снимок, — говорит Эйнари и вытаскивает из бумажника фотографию. — Она стала известной после войны, ее даже напечатали в газетах и журнале.
И другой снимок ложится на стол между чашками кофе. Сероглазый юноша с открытым, волевым лицом, со вздыбленной копной светлых волос… Здесь ему не больше тридцати лет. Вот как выглядел человек, который всей своей недолгой, самоотверженной жизнью и самою гибелью, обессмертившей его, служил высокой идее человечности.
Когда прах Пеюсти в сорок шестом году переносили в Мальме, проститься с ним пришло больше десяти тысяч человек. Шли со знаменами, с революционными песнями. И так обидно было, что Пеюсти уже не мог узнать, что объявленная им война войне выиграна…
Мы идем по тихим улицам провинциальной Каяни к набережной. Между двумя водопадами — Бабушка и Березовый — зажат островок, к которому с обоих берегов перебежали легкие мосты. На острове живописные развалины старинной шведской крепости. Они совсем не изменились с тех пор, как с этого же берега неоднократно любовался ими Лёнрот. Только разве что меньше клубятся и пенятся водопады, — укрощенные, они приводят в действие турбины гидростанции, дающей электроэнергию городу.
— Не напоминает ли вам судьба Пеюсти, вплоть до его гибели, героическую судьбу раба-мстителя Куллерво? — спрашивает меня спутник. — Ведь он также сам бросился грудью на свой меч.
Куллерво — один из самых трагических героев «Калевалы».
— Нет, нисколько! Там была безысходность отчаяния обреченного на одиночество человека, геройски отомстившего за личную обиду. Здесь же подвиг во имя будущего. Прав ваш поэт Армас Эйкия, сложивший поэму о Пеюсти.
Сто человек окружили одного, как армия, блокирующая город. Но одиночный выстрел из пистолета зовет новых бойцов к борьбе. Миллионные армии уже уничтожают врагов героя. Но силы его на исходе. Его пистолет умолкает.
Какой же, к черту, тут Куллерво? Это скорее трагический эпизод из битвы героев «Калевалы» с владычицей каменного севера, злой старухой Лоухи.
Мы проходим по белому от снега берегу, где часто сиживал Лёнрот, любуясь клокочущими водопадами и раздумывая, в каком порядке сложить руны «Калевалы». Вот он и сам! У серой гранитной стены, облокотись на нее, на гранитной скамье сидит совсем еще молодой Лёнрот. Устремив взор на реку, на сосновые рощи на другом берегу, он о чем-то глубоко задумался.
Это новый, такой поэтический и такой реалистический памятник… Он утвержден прямо на земле, без пьедестала. К нему может подойти любой прохожий, присесть рядом на гранитную скамейку, — но никто не может разогнать думу поэта. Может быть, он задумался о том, как сделать, чтобы заветный труд дошел до народа, чтобы изданию и распространению этих явно языческих рун, противоречащих и Ветхому и Новому завету, не помешало сопротивление консервативного финского духовенства? Не здесь ли, глядя на стремнины реки Каяни, и решил он включить в «Калевалу» десятки стихов с обращениями христианско-религиозного порядка и заключить древний эпос молодой руной — руной о непорочном зачатии девой Марьяттой, понесшей младенца от ягодки брусники, который затем принял крещение?
Но и эта уступка Лёнрота не удовлетворила многих, не только священников, но и людей ученого сословия. Даже русский академик Я. Грот, искренне восхищавшийся деятельностью Лёнрота, посетивший его в Каяни, писал о том, что «последняя песнь «Калевалы», начинающаяся рождением мальчика от девы, есть, без сомнения, аллегорическое изображение борьбы христианства с язычеством в Финляндии. В вымысле этом видим самое грубое искажение новозаветного повествования о рождении Спасителя, даже Руотус есть лицо библейское и представляет Ирода, которого финны в ежедневном разговоре до сих пор так называют. Сочинитель этой руны, желая описать торжество Евангелия над древней верой финнов, вздумал противопоставить Вяйнямёйнену, как главе ее, самого Божественного Младенца, перенеся искаженное предание о нем в свою отчизну, а падение язычества выразил бегством важнейшего языческого бога, от которого Финляндия сохранила одни песни».