К стенам прислонены высокие лыжи. Старожил, возвращаясь к себе домой, топчется на крыльце, стряхивая с кеньг снег, перед тем как взяться за дверное кольцо. Нежно блеют овцы в хлеву.
Вот навстречу идут и степенно разговаривают между собой две высокие девушки. Ну как не поклониться им, таким красивым и приветливым! Так прошли они через всю деревню, к другому ее концу.
От одного из домиков, ничем не отличающегося по виду от других, начинали свой торжественный ход телеграфные столбы.
Метрах в полутораста за околицей Инари остановился у телеграфного столба. Приложился к нему ухом. Столб пел свою заунывную тонкую песню.
— Дай топор, — попросил Инари, и Каллио вытащил из-за пояса свой топор.
Инари примерился и стал подрубать стоящую у самой дороги стройную высокую сосенку. При температуре ниже тридцати градусов по Цельсию звук глохнет около самого топора. Хоть бы краешком уха услыхать, какие летят телеграммы по проводам: объявило ли уже правительство Суоми войну Советской России, какие дела на фронте, что слышно в Хельсинки и что говорят ребята на предприятиях? Но столб пел по-прежнему только свою таинственную заунывную жалобную песенку.
Инари быстрыми ударами отделил от ствола смолистые ветки. Затем высоко поднял легкую сосенку над собой, раскачал и обрушил на тонкие нити проводов. Провода, как паутина, разорвались и тугими, негнущимися прутьями пошли книзу.
— Это от мороза, — сказал Каллио. — Мороз и железо рвет, и на лету птицу бьет.
Телеграфная линия теперь кончалась на двадцать два километра южнее. Никто не мог дать знать военным властям о приближении красных партизан.
— Теперь иди и скажи Унха, что деревню можно занимать; пусть пошлет ко мне двух часовых.
Когда минут через пятнадцать к Инари подошли двое часовых, посланных Каллио, он сказал им:
— Приказываю вам следить, чтобы никто из селения без моего разрешения не вышел.
И, отдав распоряжение, он повернулся и пошел обратно в деревню.
— Где снег, там и след, — сказал Сунила и вместе с другим лесорубом-партизаном вступил в первый караул. — Не забудь прислать нам поскорее смену! — крикнул он уже вдогонку Инари.
У почты Инари уже встречал Унха и жестом пригласил внутрь.
Инари вошел в жарко натопленную комнату, где беспомощно стоял на столе телеграфный аппарат. Духота сжала сердце. Он медленно, как будто вспоминая, говорил Унха:
— Первое — не забудь послать смену часовым, второе — обыщи деревню и конфискуй оружие. Объяви крестьянам, торпарям, всем, у кого есть лошади, что лошади мобилизованы на перевозку грузов и фуража до следующей деревни за плату, справедливую, конечно, ну, и объясни, разумеется, всем, кто мы такие и чего хотим.
Самому Инари казалось, что он отдает быстрые и точные распоряжения, но Унха с трудом разбирал медленную, заплетающуюся его речь.
Часы глухо, откуда-то издалека, пробили шесть.
Выслушав все распоряжения и не чувствуя ног от усталости, Унха спросил, сколько часов дается на привал, и, услышав в ответ: «Шесть», — отрапортовал по-военному.
Унха вышел из дома и, разбив партизан на смены, пошел выполнять приказы командира.
Он подошел к харчевне. Несколько вооруженных лесорубов его опередили. Унха взял со столика неприхотливое меню.
А вот и хозяин. Он испуган неожиданным, небывалым нашествием вооруженных лесорубов. Надо сообщить полиции, и он хватает трубку телефона и судорожно вертит ручку. Ему нужен соседний пункт. Ему нужен ленсман. Но чем быстрее вертит он ручку, тем веселее лицо Унха.
— Молодец, верти быстрее, сильнее верти, — может быть, дозвонишься до рая.
Тогда хозяин понимает, что ему не дозвониться, что он смешон, и сразу меняется в лице. Даже сама фигура, наклон корпуса уже не те, что секунду назад, — уже дышат притворным доброжелательством.
— Пожалуйста, пожалуйста! — хлопочет он. — Вы говорите, лесорубы севера восстали? Такие мизерные заработки невозможно дольше терпеть. Ведь ваши заработки и нас кормят. Это ударяет и по нашему карману. Вот, может быть, война с Советской Россией немного подымет заработки…
Тут Унха уже не может вытерпеть:
— К черту войну! Мы против войны, к черту войну!
Трактирщик на секунду смущается, но сейчас же спохватывается:
— Да присаживайтесь, ребята, за столики! Эй, там, живей, живей несите кофе! — кричит он.
За перегородкой раздались невнятные шорохи.
— Мы будем спать здесь, у тебя в помещении, — распоряжается Унха. — Часть ребят можно устроить на почте, остальные сами найдут себе место в теплых крестьянских домах.