10
Огромное майское солнце заливало гостиную, тополиный пух кружился в его лучах, провоцируя аллергию и оседая на полу и на мне, невинными белыми катышками. Дни становились тёплыми и бесконечными.
Раскисающий у себя на дому Вадим отдал мне свою гитару, и теперь я упорно возился с ней часами, пытаясь сочинять. Надрываясь, стенали струны, едкий дым выщипывал глаза — отвернувшись от солнца, голый, я сидел посередине комнаты и творил.
Мои творения мне не нравились. Заказанные Вадимом агрессивные, злые песни не писались, зато писались романтические и вялые. Полные неги, расплывались в воздухе приторно-сладкие переборы, и вокруг них вздувались и лопались, как жвачные розовые пузыри, жеманные, сопливые, глупые слова песен.
Я вспоминал о нассисткой пионерии, о сальных губах Сергеева, о тортиках и витаминных коктейлях, как в чёрной дыре пропадающих в них, чтобы разбудить ярость, злость, дискомфорт. Но снова и снова возникала и всех затмевала Наргиз, а с ней и удушливый романтический флёр, отравлявший безвольный разум. Я чувствовал, что слаб, уязвим, безнадёжно влюблён.
Я звонил Филиппу, чтобы тот приехал и послушал мои песни, чтобы рассмеялся мне в лицо и, быть может, отхлестал по щекам, но в кои-то веки он был занят, делая последние приготовления к защите. От увязших в своих сердечных делах Киры и Вадима было ещё меньше толку.
И вот, я сочинял, вливал в себя вино и сочинял, сочинял всю эту романтическую муть, а потом, ближе к вечеру, покачиваясь, совершенно пьяный, я выходил на променад, шёл к парку Дружбы, к его зловонным прудам, сидел возле них, на траве, наблюдая закаты. Мелкие насекомые ползли по мне, в небе плыли облака, похожие на распоротые ватники. Местные рыбаки, пьяные до бреда, удили, местные подростки, пьяные тоже, ныряли с разбегу в водянистую жижу прудов. Выплывали они, визжа, мохнатые и зелёные, как чудовища, запутанные в протухшие водоросли.
Возвращаясь, я проходил мимо столба с обрывками объявлений. Крупные надписи цепляли глаза: «Срочно! Работа!», «Срочно! Ремонт», и «Срочно! Сдам комнату». Я останавливался и изучал их, обходя столб вокруг. Однажды ко мне подошёл седовласый азербайджанец с грустными глазами. Приоткрыв золотозубый рот, он уточнил: «Что, нужна работа?». Я отрицательно мотнул головой и пошёл домой. «Боже мой, сколько вокруг азербайджанцев» — думал я.
Поиски работы мне не удавались. Моё резюме, размещённое на сайте трудоустройств, никого, даже откровенных шарлатанов, не привлекало. Никому не нужен был несостоявшийся специалист по истории средних веков с богатым опытом таскания мешков и разгребания животного кала. И никто не нужен был мне — меньше всего мне хотелось вылезать из пассивного своего существования. Я почти сроднился с пылью и грязью, победившими меня, с таинственными звуками из подполья, с холодильником, вечно дребезжащим и полупустым. Есть приходилось мало, экономя последние сотни, но есть я и не хотел. Истончались запасы вина и сигарет — вот что заставляло меня расстраиваться. Вливая в себя последние литры и вспарывая последние пачки, я уже тосковал за себя будущего, лишённого этих радостей.
В поисках неизвестного, я стал изучать недра своей квартиры. Прожив здесь уже больше полутора месяцев, я так и не дал себе труд исследовать её по-настоящему. Грубые дубовые шкафы, маленькие шкафчики письменного стола в кабинете, антресоли, ящики — всё содержимое их являлось для меня неинтересной загадкой. Оставалось бы такой и дальше, если бы не надежда найти нечто ценное в этих тайниках. Я представлял себе, конечно же, золочёные сервизы XIX века, древние иконы, ожерелья. Откуда они у бывшего советского таксиста? Неважно, оттуда. Достались по наследству от родственницы дворянских кровей.
В своих фантазиях я уже видел, как шагаю в ломбард, торжественно несу клад на вытянутых руках, как мочащегося на ходу котёнка. В ломбарде меня ждёт хрестоматийный еврей, рыжеволосый, наглый, жадный, с длинным жёлтым отростком-ногтем, которым он пересчитывает стопки денег из кассы. Возясь и кряхтя над моим сервизом, он называет позорно низкую цену, но алчные глаза его выдают. Я называю сумму, в 10, 20 раз превосходящую сумму еврея, и он сразу же соглашается, сразу же выдаёт пачку денег, плотно перетянутую резинкой (обязательно резинкой? Да, обязательно), а дальше… мечтать было так сладко и приятно, что лезть теперь в эти пыльные шкафы совсем не хотелось. Но я полез.