Дед был слишком рассеян, необязателен и, помню, всё время искал глазами противоположный пол. Если противоположного пола не оказывалось рядом, дед разочарованно брёл, склонив шевелюру, и о чём-то только ему ведомом, лениво, неспешно размышлял. Не раз я терялся в лесу, отставая от деда, а потом меня находили местные жители, лежащим в овраге или сидящим в траве и сосущим шишку, спокойным и задумчивым. Однажды зимой он вернулся из леса, отряхнул от снега детские санки, поставил на печку и только потом сообразил, что на санках не хватало меня. А я лежал в сугробе, в своём комбинезоне, тугом и неповоротливом, устремив равнодушные глаза в небо. «Всё о бабах своих думает», — возмущалась бабушка злобно. Наверное, думал и о них. Но не только. Нельзя же столько времени о женщинах думать, не тот предмет. Дед был мечтателем. И, как всякий мечтатель, констатитровал я, закрывая шкатулку, никаких материальных ценностей после себя не оставил.
Через несколько дней я взбирался по эскалатору, негромко напевая от радости. Казалось, радоваться было особенно нечему: все эти дни я очень плохо питался, оттого критически похудел, побледнел и был обессилен. Иссяк-таки алкоголь, и несколько мерзких крупных прыщей образовалось на физиономии. Приходили люди из военкомата, снова с утра, звонили, дышали на дверь. Звонила Майя, опять, но я не брал, отключался, от злобы стуча по стенам. Наконец, бесславно кончилась моя попытка заёма денег у соседа Мити.
Он открыл мне дверь в спортивном обличье, хотя вроде бы не бежал и бежать не собирался, и был весь в поту, конь взмыленный. Была его бабушка, вспоминала мне детские мои шалости, но даже не угостила ничем, чая не подала, заставила слушать её дребезжание стоя.
Потом сидели в Митиной комнате, где он демонстрировал мне планы тренировок, снова хвастался убывающим своим весом, потом мучительно скучно рассуждал о новинках на рынке мобильных телефонов (он, оказывается, работал клерком в телефонной корпорации). В довершение, попытался поведать мне историю своей несчастной любви (боже мой, ещё одно разбитое сердце!). Как я и думал, Митя истязал себя, чтобы понравиться какой-то планктоновской тёлке из офиса. Я послушал его терпеливо, минут пять, но потом почувствовал, что падаю в голодный обморок и напрямую попросил занять мне денег, тысячи три, до первой зарплаты. Митя, извиняясь, пустился в путанные какие-то объяснения, так что я махнул на него рукой, напоследок высказав что-то обидное о его весе. Может быть и зря.
Ну, а причина для радости была одна — поднимаясь по эскалатору, я держал за руку Наргиз, и та, покорно идя следом, не забывала саркастически надо мной потешаться. Мы шли на репетицию группы, ей было это любопытно. «Даже если там будет мат и всякие другие непристойности?» «Даже если будет, — охотно кивала Наргиз, — но лучше, если бы их всё-таки не было».
До знаменательного концерта оставалась неделя, и на репетиции настоял я сам, потому что, как выяснилось, дела группы больше никого не интересовали. Фил носился, понятно, с диссертацией своей, у Киры снова была работа — другой зоомагазин, и странные её отношения, в которые я не хотел вдаваться. К Вадиму же, было похоже, вернулась его возлюбленная Йоко-Аня (не знаю, умолил ли он её, следуя всюду за ней в слезах и на коленях, или же просто её отшвырнул от себя «тортик», и Ане ничего не осталось, кроме как подобрать всюду ползший за ней сопливый мусор), во всяком случае, по телефону Вадим был собран, неразговорчив и деловит, не пожелал слушать моих новых песен и быстро повесил трубку.
Мы пересекли серпантин дорог, углубились в заводские джунгли. Шоссе гремело позади, и приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. У вокзала, странно нелюдного сегодня, стояла машина, чёрный отмытый фургон с православной символикой. Молодой поп возвышался над откидным столом, сжимая в руках половник с длинной рукояткой. В очередь к нему выстроился местный люмпен-пролетариат: бомжи, гастарбайтеры. Из большого котла поп наливал им скупые порции дымящейся похлёбки. В желудке тревожно засосало, и я подумал о том, что если бы не шёл под руку с Наргиз, пошёл бы и за своей порцией. Меня бы, наверное, даже приняли за своего: рваные джинсы, лохмы волос, кеды рваные. Гитара ещё эта на плече, чужая, дурацкая, больно врезалась в спину.