С такой женщиной, как Наргиз, можно спокойно и легко пройти через все жизненные неурядицы. Жизнь слишком ценна сама по себе, на её осознание и преодоление должны уходить наши нервы и силы, а не на организацию бытового удобства, я и Наргиз, мы прекрасно понимали это.
— У тебя вся спина в какой-то коричневой гадости, — сообщил я ей с нежностью. Я вспомнил, что в кармане у меня есть платок, я недавно решил носить его с собой, если вдруг снова начнётся кровотечение.
Я достал этот носовой платок и принялся очищать мою Наргиз с фанатичным рвением. Я вытирал её руки, и платье, даже коленки, такие кругленькие и беспомощные, с прилипшими травинками на них. Листики и соринки, запутавшиеся в её волосах, я доставал осторожным пальцами, как пинцетом достают осколки из рваной раны. Наргиз улыбалась мне с грустной благодарностью. Всё более и более ощущая себя «мужиком», я поднялся с земли и, отряхнув зад, сообщил, что пройдусь на разведку, а она, Наргиз, пусть отдохнёт и наберётся сил. Наргиз кивнула и сказала: «Хорошо».
До высоток было рукой подать — они уже виднелись крупно из-за последней порции чахлых сосново-еловых крон. Проступили мелкие квадратики окон, остроглазая Наргиз могла бы наверное даже различить, что происходит в них, а они, люди в окнах, могли бы увидеть нас, несчастных безумцев, решивших провести в глухом лесу романтическую встречу.
Я вернулся за Наргиз, и мы пошли уже неторопливо, внутренне готовясь вернуться в цивилизацию. Дорога уходила резко вправо, а высотки были впереди, за лесной прослойкой. Безразличные уже к неудобствам, мы решили идти напрямик.
Лес принял нас злобно и колко, ошпаривая крапивой, лепя паутиной в глаза, впиваясь в кожу ветками и иголками, он мрачно навис и сомкнулся над нами с ехидным шелестом. Налетело всякого кровососущего гнуса опять, облепили открытую кожу. Я порадовался хотя бы тому, что мы находимся в нашем среднерусском предсказуемом лесу, а не в каких-нибудь джунглях, где водятся злобные двухметровые москиты, переносящие СПИД и малярию. Бедняжка Наргиз то шла босиком, то снова надевала туфли, страдая и так, и так. «Ничего, ничего, совсем немножко осталось, совсем чуть-чуть» — я снова утешал нас обоих. Казалось, ещё одна занавеска из пушистых веток будет сдёрнута, как вуаль, и за ней предстанет перед нами город во всём своём индустриальном великолепии.
И вот, внезапно ветки расступились, лес поредел, вечерний фиолетовый свет выступил крупными размашистыми мазками. «Наконец-то» — выдохнув с облегчением, я тут же уткнулся в забор. Чёрные металлические спицы тянулись высоко в небо, и врезались глубоко в землю, придавленные друг к другу частыми поперечными пластинами. Под этим забором была отвесная стена, а внизу с милым сердцу гулом плескалось машинное море. Я прижался к холодному и пыльному ограждению лицом, мрачно размышляя о том, как действовать дальше. В том, чтобы идти назад, было мало смысла — до выхода из парка мы добрались бы только к утру, да и то, если бы не свалились без сил где-нибудь по дороге. Вдобавок, мы могли бы ещё сильнее заплутать и остаться в этом лесу уже окончательно. Оставалось только вернуться на забравшую вбок тропинку, довериться ей, зыбкой последней ниточке, связывавшей нас с большой землёй.
Наргиз безмолвно присела на бетонный выступ. Лицо её стало не бледным даже, а бесцветным, губы, щёки, нос, глаза — всё поблекло и обветшало. Изменились и очертания тела: оно не рвалось теперь из-под платья, дерзкое и упругое, а пряталось за ним, эфемерное, как табачный дым. Как табачный дым… Я присел рядом с ней, достал сигареты — больше не мог терпеть. Оставалось всего две — одну затребовала себе Наргиз. Я прикурил ей, чувствуя себя паршивым воспитателем, по ошибке приставленным к хорошей девочке.
Испуганным, уставшим ребёнком была Наргиз, ребёнком, страшащимся и не признающим своего страха и усталости. Но курил этот ребёнок восхитительно, и, уж конечно, намного лучше Вадима. Тонкая сигарета удивительно шла бледному, декадентскому лицу Наргиз. Пытаясь отвлечь её от нервных мыслей, я принялся рассказывать ей что-то глупое и весёлое, так старался её ободрить, что не удержался и соврал ей в первый раз, соврал, что уже нашёл себе новую работу, что в квартире у меня уже не такой невероятный срач. Наргиз кивала и молчала, она почти не слушала меня. А потом начала вдруг рассказывать свою, никак не связанную с моим предшествовавшим сотрясанием воздуха историю.