Замученная ночными дежурствами и постоянной зубрёжкой латинских терминов, она сбежала из медицинского института в сельскохозяйственную академию, где напротив, сильно заскучала в депрессивной атмосфере тимирязевского городка. Я уговорил её выучиться на бас-гитаре и даже одолжил денег, чтобы она могла купить себе комбик, шнур и красивый чехол.
Увидев пухленькую крепкую Киру, Вадим заметно разочаровался. Больше всего в Кире его разочаровали её короткие и жирные, как сардельки, пальцы. Он так и сказал мне: «Неужели она сможет лабать на басу такими вот сарделинами?» Оказалось, смогла.
В отличие от Киры, которая всегда воспринимала участие в группе как безобидное хобби, Вадим отнёсся к нашим музыкальным начинаниям с звериной серьёзностью. Он нанял себе репетитора и активно пытался вербовать для группы новых участников. Участники вербовались плохо, но в конце концов нашёлся всё же один чудак, Кирилл, которого мы поспешно усадили за барабанную установку.
С самого начала было ясно, что попытка сделать из интеллигентного скрипача Кирилла барабанщика панк-группы была обречена на провал. Несмотря на прекрасное чувство ритма, Кирилл был смертельно вял, напрочь лишён куража и напора. Он играл слишком нежно, жалея инструмент, палки то и дело выскакивали из тщедушных рук и летели нам в ноги и спины. Сам он своим плоским задом всё время терял шаткий стульчик и падал с него с интеллигентской бесшумностью. Кирилл ощутимо страдал, играя с нами, но врождённая же интеллигентность не позволяла Кириллу открыто сообщить нам о своих чувствах.
Однако, улучив для этого самый неудачный момент, он всё же набрался смелости и сообщил. Это случилось за несколько дней до намечавшегося конкурса студенческих рок-групп. Мы совершили уже все приготовления, тщательно отрепетировав каждую намеренную лажу и каждый якобы импровизированный вскрик, когда Кирилл робко подошёл ко мне и, трясясь от страха, сообщил, что он вынужден уйти от нас, потому что «бабушка запрещает ему играть в панк-группе».
Отказываться от участия в конкурсе было обидно, но другого выхода у нас не оставалось — найти за 3–4 дня нового барабанщика не представлялось возможным. Тем не менее, мы решили посетить конкурс начинающих рок-звёзд всё равно.
Выступление происходило в актовом зале полиграфического института, в весело разукрашенном, но всё равно угрюмом здании, отделённом от цивилизации с одной стороны обширной гнилой водой, с другой — тимирязевским прирученным лесом. Зал был немаленький, но мы с трудом нашли место на самых его задворках, за массивной колонной, перегородившей половину сцены. Мы опоздали к началу, и выступала уже первая группа. Четверо не по годам развившихся волосатых парней терзали свои инструменты. Каждый при этом терзал инструмент на свой лад, и создавалось ощущение, что вовсе это не группа, а просто четыре случайных музыканта, решивших одновременно начать играть. Рослый парень нашего возраста, но уже с сединой на рыжей, грушевидной голове, одетый, как клерк, в выглаженные брюки и белую рубашку, поставленным голосом декламировал стихи («Хармса читает», — шепнул на ухо искушённый филолог Вадик) и тыкал в синтезатор неестественно выпяченным одним пальцем. Слева от него рыхлый лысый гитарист плотоядно тискал в руках электрогитару, выжимая из неё высокие хэви-металлические соло. Где-то в углу, почти за сценой, стоял третий участник, светловолосый карлик в очках, с жизнерадостно вздёрнутыми усами. Он неслышно наигрывал на акустической гитаре неясный, только ему ведомый ритм. На барабанах восседал Филипп. Я сразу узнал его в отвязном всклокоченном барабанщике, длиннющими своими руками, как мельничными лопастями, околачивавшем разом все составляющие ударной установки.
Условия конкурса были подлинно демократичны и оттого просты: всем группам позволялось исполнить по одной своей песне. В случае, если публика не требовала сыграть ещё, понурые музыканты уходили, появлялись следующие. Группы, дожившие до третьей песни, автоматически проходили в следующий тур, где им предстояло иметь дело с такими же группами-победительницами уже на другой площадке. Группа Филиппа сыграла одну песню и ушла со сцены. На смену им вышли совсем юные ребята, по виду — школьники: один из них стал громко и с тошнотворной неблагозвучностью настраивать гитару, от чего у меня заболел живот и закружилась голова, и я спешно удалился.
Через неделю я разыскал Фила в публичной библиотеке. В это был трудно поверить, но косматое чудище Фил трудилось над написанием курсовой. Я не привык судить о людях по внешнему виду, тем более что перемотанные скотчем очки намекали на некоторую интеллектуальность, но всё равно, представить себе орагнутангообразного Филиппа скрюченным под мутным светом библиотечной лампы я был не в состоянии. И, тем не менее, именно таким я его и застал. Вообще говоря, студенту Андрею Черкашину писать курсовую нужно было не меньше, чем студенту Филу, но студент Черкашин роковым образом ошибался, считая, что у него есть масса более важных дел. К тому же, — оправдывал я себя, — прежде чем разбираться с делами текущими, необходимо разобраться с хвостами, вырастающими ещё из первого курса. В общем, библиотеку я навестил исключительно ради встречи с Филом.