— Прости, Митя, я был не прав.
— Да всё в порядке, — отмахнулся Митя.
Дверь открылась на первом этаже. Я вышел первым и достал ключи.
— Заходи к нам как-нибудь, — бросил он на прощание. — Я живу с бабушкой ниже этажом, квартира располагается точно так же, как и твоя. Мы будем рады.
— Хорошо, Мить, обязательно зайду.
— Вот и отлично. Бабушка, кстати, делает отличное варенье. Земляничное. А мне, к сожалению, нельзя, режим питания у меня… Ты любишь земляничное варенье?
— Не знаю, — честно признался я.
— В общем, даже если не любишь, всё равно заходи. Просто так… Ну ладно, а мне бежать пора. Увидимся!
— Давай, удачного тебе побега… Беготни… Или как там это называется?.. В общем, удачи тебе с тем, что ты сейчас задумал!
— До встречи, — улыбнулся Митя и побежал.
Пробежка, вспомнил я, вот как это называется. Пробежка. Почтовой ящик был набит бумагой. Конверты, счета за коммунальные услуги, рекламки, повестка… Повестка. Она адресовалась мне. Повестка из военкомата: на красной толстой бумаге со звездой, явиться тогда-то и туда-то. При себе иметь… Я нажал кнопку лифта. Настроение резко испортилось. Переселившись в дедову квартиру, я совсем позабыл про немаловажную деталь: я был прописан в этой квартире, и все повестки приходили сюда, деду. Когда солдатики или участковый заявлялись к нему, он просто пожимал плечами и выбрасывал повестки в урну, даже не сообщая мне об этом. Теперь же они приходили по нужному адресу.
Я поднялся к себе и вручил повестку Филу. Потом вернулся на кухню и налил себе переваренный кофе. Пить его совсем не хотелось, но я выпил всё равно, залпом, до дна. Кофе вязко и долго стекал по пищеводу, он был прилипчивый и густой, как барий, и на вкус был точно такой же. Я допил его и направился в душ. Разделся донага и влез в ржавую ванну.
Кран привычно возопил, исторгая из себя бурную горячую воду. Ванная снова наполнилась натужными механическими шумами, зеркало, стены и дверцы тотчас запотели и взмокли, скрыв от меня моё отражение. Я отёр рукой зеркальную поверхность, чтобы снова видеть его перед собой. То что я видел из раза в раз, меня, скорее, огорчало.
Всё то же осунувшееся никотинозависимое лицо, бледное, вялое тело, жидкие волосы облепили лицо, немощные плечи, изрисованные татуировками: на одном плече — флаг конфедерации, на другом красно-зелёный китайский дракон, огромный, наползающий на грудь и шею. Я попытался представить себя в военной форме, и от этой мысли сразу ужаснулся. Болотная, из грубого материала скроенная, военная форма была глубоко ненавистна мне. От этого грубого материала у меня может начать чесаться кожа, а как глупо будет выглядеть моя обритая голова в фуражке! Признаюсь, у меня слегка оттопырено левое ухо, это скрывают мои волосы, но оголённое, оно будет торчать как локатор, и сослуживцы будут смеяться надо мной. А когда люди смеются надо мной, я начинаю нервничать…
Я намылил тело шампунем и быстро смыл его. После шампуня тело лоснилось и вообще, казалось чересчур нежным. Я растрепал волосы, причесал их, и снова растрепал. Собрал в высокий, до потолка ирокез. Волосы стоять не желали, завалились на бок, засыпали глаза. Я вытерся махровым полотенцем и обмотался им.
Стало легко и прохладно, и мысли убежали от неприятных военных дум. Я вспомнил о концерте, вспомнил о том, что Фил сидит у меня в квартире, неизвестно как оказавшись тут.
— Эй, смотри-ка, Андрюш, какой-то жирдяй пытается подтянуться на турнике. Ты посмотри на него, болтается смешно, как сарделька, — хохочущий голос Фила доносился с балкона.